Ставки сделаны! Игры богов.

Сколько б ни артачился Горан, но и сам понимает: деваться некуда, тут придется располагаться и ночевать. Еще, конечно, можно пуститься в дорогу прямо сейчас, на ночь глядя. Только вот найдешь ли что нужное? За руку привели, говоришь? И за руку же уведут, так? И раз никуда не ведут пока – значит… Значит, так и задумано было. Место сильное. Сильное, странное и - пустое. В такие края волхвы – да вот еще те, кто из воинов, посмелей да бесшабашнее будет, - ходят. Силу узнать свою. Что там случается – никому потом не говорят. Кто возвращается. Что случается с теми, кто не вернулся, - то тем паче неведомо. Говорят только, что прежними тем, кто решился, - уже не бывать никогда. Прислушивается к себе, не подымет ли голову то самое, чужое-звериное, чующее добычу, крови алчущее. Чужое ли? Может быть так, что свое это, а не наваждение, кем-то… чем-то… созданное тут для него? Зверя не слышно, зверь как будто умаялся впечатлениями. Спит? Дремлет? Затаился и ждет удобного случая? Все же честнее и правильнее Ярошу рассказать, как есть. Честнее. И правильнее. И правильнее – не оставаться рядом с ним. Правильнее. И честнее. Только подумал – и холодным ознобом скользнуло вдоль спины понимание: придется ночь коротать не рядом с товарищем, который и подежурить у огня может, и – случись что – станет спиной к спине… Огонь… Да какой огонь, если сказано же им было: не тревожьте места напрасно. Ярош слушает его сперва с недоверием, словно шутку какую, или розыгрыш. Не время, не место, во всех смыслах не время и не место, хуже и найти невозможно случая, чтоб по сторонам разбредаться и до утра в тьме кромешной сидеть. - Думаешь, медведя в себе отыскал – так теперь и шуба медвежья тебе положена? - Это ты к чему? - К тому, что я рад за тебя. Но мне шкуры, как видишь, не выдали. Как хочешь, а я до утра в такой мороз не дотерплю. Так что… Ой, и не заливай лучше про место особое. Особое место, не спорю. Так я и не напрасно его стану «тревожить». Мне нужен огонь. И точка. Горан сдается. В конце концов, жизнь – и правда, веский довод, чтоб развести огонь. Странно, что для него огонь не так уж и важен сейчас. Что сильнее его тревожит вовсе не холод. Тот, если своим ощущениям доверять, будто бы отступил. По крайней мере, Горан не ощущает мороза. Нешто – и впрямь, зверя за это благодарить? Вот зверь его как раз и внушает… не тревогу даже, а четкое и окончательное понимание: он есть, и с ним не понятно, как справиться, если возьмет он гору. И что будет, если зверь … Нет, лучше подальше. Убраться, забиться… Или… но смысл? Ему ли не знать, какой силой владеет зверь. И что ему расстояние, а ведь далеко он уйти не сможет. Дальше ельника – точно никуда не получится. Можно, конечно, проверить, так ли оно. Но что-то подсказывает, что Ядвига не стала бы предупреждать напрасно. Странно только, что сказала «дождись» - и только. Могла бы и подсказать, как «дождаться». Если, конечно, знала сама. Ярош возится с ветками, пользуясь последними отсветами закатного неба, чтоб набрать всего да побольше. Не ломает, конечно, деревьев, и то хлеб. На Горана посматривает с ехидцей, смутно лелея надежду, что тот все ж пошутил. Доставая с седла тушку зайца, добытого им накануне, переспрашивает, рассчитывать ли и на Горана ужин. Может, не жарить тебе, так сойдет? Или сам добудешь себе пропитание, заодно и зверя потешишь? Или угостить все же, чтоб с голодных глаз на людей не кидался? Или чтоб не попутал живую дичь с ужином – пожарить и отнести подальше? Эти шуточки, которые никак не кажутся забавными – сам, сам уже на этот счет весь извелся – странным образом все же действуют. Яроша – всегда слишком много, где бы он ни очутился. Вертится, болтает без умолку, подтрунивает, и над другими, и над собой, и кажется – не бывает вообще ничего настолько страшного, чтоб он заткнулся и перестал подымать все и вся на смех. И вот ведь, с виду – суетится напрасно, и все должно валиться из рук. Но ведь нет, костер бодро потрескивает, и тушка заячья уже над огнем. Даже на какой-то миг показалось, что все недавнее просто приснилось, а они – те самые, тринадцатилетние мальчишки, которые умотали в лес проверить силки на зайцев и от большого ума решили устроить костер с ужином, на ночь-то глядя... Как и тогда – в костер пошли дрова еловые. И, само собой, мясо будет страшно горчить потом. - А смотри, не ошиблась ведь Люба. - М? - С выбором, говорю, не ошиблась. Скор ты, братец, на увлечения. Повела бровями еще одна – и всё, пропал… Нет, я рад. Сколько крови успел попортить себе, все прикидывал, как бы и чем отвадить тебя… - Еще скажи, что ночей не спал, все думал и думал, - с набитым ртом, пытаясь не заржать в полный голос, так и подавиться недолго, хмыкает Горан. - Собирался, - примирительно ворчит Ярош и отрезает с тушки над огнем еще один кусок мяса. А Горан тем временем не сказать, чтоб открытием поражен, скорее – в который раз уже с недоумением взвешивает и сравнивает. Потянуло к ней – это да. Потянуло, словно давно ее ждал. Словно она – и есть ответ на все те вопросы, которые сам себе задавал, но ответить не смог. Но – нет, не пропал. И головы не терял. И нельзя сказать, чтоб остыл к былому. Все не то. Не те слова. Не о том. Но стоит ли Ярошу пояснять? Да и зачем? Там более – что пояснять, если сам не до конца понимает. Вот спроси его кто сейчас, какова из себя на вид она, Ядвига эта? Что ответит? А нечего отвечать. Рассыпается, на глазах прямо, образ, только попробуй его раздели, лишь попытайся думать отдельно о чем-то одном, о лице, о стати, о голосе. Вот поставь меж иными – узнает, как пить дать узнает среди множества прочих. А в словах путаница и бессмыслица получается, и чем больше стараешься – тем все неразбочивей и смутней. Но ужин съеден, и угли в костре уже давненько алыми отсветами перемигиваются, перегорели ветки, теперь крупных поленьев очередь жар держать. Пора убираться. Ярош неодобрительно морщится, и безнадежно машет руками, мол, даже спорить с тобой не буду, иди, упрямый баран. Слово прыгает, бьет копытцами, крутит башкой и потешно грозится рогами. Обоим смешно. И оба, не в силах сдержаться, заходятся хохотом. Ржут заразительно, сперва еще сдерживаясь, а потом уже и в полный голос, и еще долго волны веселья не дают им прийти в себя, то один, то другой прыскают – и начинается все с начала. -Прости, дружище, я в тебе ошибался, - наконец отсмеявшись, Ярош хлопает Горана по плечу. И отирает тыльной стороной ладони проступившие на глазах слезы. – Ты уж будь добр, не сердись. И у медведя твоего тоже прошу прощения. На всякий случай. Мало ли. Будь другом, прогуляй его хорошенько. За шуточной речью маячит недюжинное беспокойство. Хоть и приметишь его не сразу. Но Горан слышит. Он сам все это время места себе не находит. Все прислушивается к себе да присматривается, боится опять тот миг упустить, когда зверь попытается вырваться на свободу. Что будет тогда – сложно заранее угадать. Вернее, в то, что приходит на ум, не хочется верить. С таким врагом встреча один на один – это всегда жизнь против жизни. Или ты зверя прикончишь, или он тебя. Может, когда-то, когда-то давно, очень-очень давно – кажется, что даже в другой какой-то жизни, настолько и дом, и все прежнее сейчас далеко – он желал бы, пусть и такой ценой, но желал. Совсем недолго, пока гнев и обида глаза застили так, что света белого не видать, ничего не видать за той завесой черно-багряной. Тогда и отмел он напрочь всякую мысль об этом. Только его отпустило, настолько, чтоб осознать, - тогда и взвесил он все. И пока взвешивал – горел со стыда. Даже не от того, что причиною стало. И не потому, что за оружие схватиться успел. Стыдно и горько стало, что разбирать бы стал, с какой стороны подойти. И что не в честном бою хотел. Застит обида и гнев любые законы, и законы людей, и законы оружия. И – зависть. Черная, глубокая зависть, что как гиблая топь, ступи – и по самое горло уйдешь, замешкайся – так и сожрет целиком, не подавится. Гниль и пакость. Отойдя с два десятка шагов, оглядывается назад. Так и есть, свернулся кренделем у костра – и в ус не дует, выспаться, похоже, собрался. Ну, лишь бы сон этот был не последним. А так – ничего странного. Хотя… почему ж ничего? Горан продолжает свой путь, аккуратно старается обходить стороной сугробы – снег ковром, и видно все как на ладони, где-то в тучах мелькает огрызком луна, и даже ее неясного отсвета хватает сейчас, чтоб… или это все не луна? или чутье и зрение зверя такие шутки играют? – и все равно умудряется пару-тройку раз налететь на коряги. Спохватывается, чтоб с досады не ругнуть ни лешего, ни кого другого из местных жителей. Ну их. Так вот странно, все ж, что только с ним одним и творится неладное, а Ярошу все как с гуся вода. Может, сам по себе таков, ничто его не берет, ничем его не пронять? Только тогда зачем и его сюда притащили? Разве только чтоб медведя как следует накормить. Тьфу, лучше об этом не думать. Лучше просто идти. Идти, пока силы есть. Пока не сморит усталость. О размерах ельника и при свете дня сложно судить, а ночью подавно. Если верить глазам – то вроде как с полчаса быстрого шага достаточно, чтоб пройти от края до края. Даже если накинуть с расчетом на снег и заносы. А вот если верить ногам - то впору и засомневаться. Сколько идет по прямой – решил ведь добраться до края и потом уж туда-сюда вдоль границ – не похоже, чтоб поблизости этот край где-то был. Что ходит кругами – хоть и нигде не сворачивал – убеждается, в третий раз пройдя мимо ели с пятью стволами. Не редкость тут такие диковины. Только вот не у каждой такой на стволе, на ладонь ниже развилки, знак оставлен… Постоял немного, подумал – да и рукой махнул. Какая разница, что кругами бродить, что вдоль края, все одно. Ходи, пока не умотаешься. А там можно будет и отдохнуть. Может быть. Или нет. Монотонный шаг. Тишина. И луна – как ни ходи кругами, а все время присвечивает лишь со спины. Первое время Горану ельник скучать не давал, но со временем – все гнутые и чудно перекрученные силуэты деревьев приелись. Как приелись и тени, ползущие, движущиеся будто кто луну поворачивает. Привык. Привык переступать через места, где натыкался ногой на пни и коряги под снегом. Привык не удивляться тому, что своих же следов не найти, сколько раз ни пройди по одной и той же дороге. Привык не ощущать холода, хоть снег скрипит, видать, прихватил мороз к ночи. Отвлекся. Стал вспоминать что-то старое, детское. Поплыли картинки сперва, и почему-то совершенно не то, что обычно мог бы припомнить, если бы кто-то спросил о том времени. Это быстро мелькнуло. И простые нехитрые радости. И потери. Тоже простые, и столь же нехитрые. Прошмыгнули – и сгинули в темноте, следов не оставили даже. Где-то вдали резко вскинулось пламя. В другое бы время решил, что костер это, тот самый, от которого он поспешил убраться. Но сейчас даже не успевает подумать в ту сторону – неровное пламя среди деревьев сливается с тем, которое в памяти затаилось. Прыгает огонек по фитилю. И размеренно чиркает по железу точило. И голос, немолодой уже, но и ничуть не старческий, не дребезжащий, плавно плывет… Не пели ему… им с сестрой… колыбельных. И не стучала прялка по вечерам, не баюкала их. Другие песни, не те, с которыми матери качают детскую колыбель, слушали. И сказки у деда были другие, не те, что детям бабки вечерами сказывают. Да и рассказывал – будто с ним все это было, а не с кем другим невесть когда и в какой чужой стороне. И ведь думал же Горан раньше, что запомнил все, не раз и два рассказано было. А то вдруг – прожогом ударило, когда в той речи, что сперва донеслась будто издалека, неразбочивой и смутно знакомой, послышалось… Берендеи, значится, племя странное. Все чужих сторонятся, не привечают. А этих – и найти-то попробуй еще. Кое-кто говорит, что с места на место кочуют они, потому и не найти их, разве только случайно. Другие – сказывают, что берендеи колдовством заплетают дороги, по которым ходят охочие до диковинок. А третьи – думают, что племя это и вовсе, не в яви. И только когда дороги миров переплетаются – в дни ли особые, или в местах заповедных – только тогда человек может выйти к их поселению, только тогда и встретить получится. Не люди они, но и не звери. Два обличья у каждого, а тело одно. Рождаются все людьми, не отличить от младенца любого. И если кто умирает, то тоже в людском обличье. А вот пока живут – и в зверя перекинутся могут, если надобно, и обратно. Надобность? Да любая. Силу недюжинную они обретают в звериной личине, ни человек, ни зверь простой не сравнится. Видал я таких. В бою. Да только не единственное это умение у берендеев. И журчит, льется голос неспешно. Не веря себе, слушает Горан, дивится шутке, которую память сыграла. Идет за тем голосом, все дальше и дальше. И не замечает, что давно уже не ногами шагает. Колдовству не обучаются берендеи. Кто рожден – тот по крови и тягу к волшбе имеет, и обвыкается с ней обращаться, сам по себе. Но и среди них есть свои, и колдуны, и воины, и мастеровые. И вот этому – уже учат. Когда выберет каждый свою стезю. Бывают, вестимо, и вовсе простые, как и среди людей, кому ниву сеять да жать – и, кроме этого, ничего другого не хочется в жизни. А то и вовсе, лишь бы лежать себе на печи да плевать в потолок, мечтать о щуках волшебных. Только вот средь берендеев я таких не встречал. Идет Горан за голосом, и голос журчит и льется неспешно. А зверь – бежит, отталкивается лапами сильными от земли, легко, почти невесомо, беззвучно, словно тень это, а не приличных размеров хищник, тяжелый и мощный. Волшбу они – в дело любое вкладывают, дома ли строят, мечи ли куют, воюют или чем другим заняты. Что колдуны, что ремесленники, что воины. Стезя – значит для них только путь, на котором каждый из них силу свою применит, а так-то – все они, в обычном понятии, колдуны. Это в крови у них. Прирожденное. За голосом следует Горан, в какие дали – сам не понимает, как так, слово в слово теперь он слышит, что не вспоминал годами. Несется зверь, радуется свободе, взметает лапами снег. Кто не по рождению в племя их входит, у тех другая дорога.