Ставки сделаны! Игры богов.

Пробирает мороз, не поймешь даже, спиной ли обернуться к огню, или лицом. Лицом к огню совсем нехорошо, спину подставить – глупый поступок, ребенку разве что лишь простительный. Но хоть так, хоть эдак ложись, все едино, один тут торчи до утра, случись что – никто не поможет. А что случись, собственно? Кто придет сюда? Зверь? Человек? Народец лесной? Нежить какая? От нежити средство известное есть. Точно. Неприятно, конечно, вылезать из так-сяк, но приспособленного для ночлега укрытия, - да придется. Вот только кто скажет, где голова была его и о чем думал, когда просто так, не сотворив защиты, спать он улегся? Досадно. Но лучше мелкими неудобствами за глупость и недальновидность свою заплатить, чем головой. Заодно и клинок в деле опробует. Зря, что ли, попал этот нож в его руки? Зря, что ли, пришлось за него схлестнуться с колдуном и с ведьмой его – ну ведь как иначе, ведьма ж как есть, даже мороз по спине, только вспомни, как швырялась в гневе она утварью, даже в руки не взяв ничего, только глаза тьмой кромешной полны были… С досадой ежится Ярош, хоть и ветра нет – а все равно пробирается холод, как только может, за воротник, в рукава, меж застежек. Ежится, досадует на себя – но тверда рука, входит нож его в снег, до земли достает, и уже по твердому, почти по локоть в снегу, ведет клинком круг защитный вокруг огня и места, где спать собирался. Напоследок, круг замкнув, прикидывает, стоит ли нож в землю вонзать. Все ж в таких местах – и ветку напрасно с дерева брать не стоит. И не напрасно тоже. А подумать так, сколько запретов сегодня нарушил? Больше одним или меньше –один ответ за семь бед. Только вот земля мерзлая, получится ли... Как ни странно, а входит клинок в заповедную землю легко, даже слишком. Ярош не любит долгих метаний. Раз все легко и без помех далось – значит, все сделал как надо. А последствия - или придут, или нет. Все равно узнаешь только тогда, когда встретишь лицом к лицу. Или спиной. Может, и Горана, если того медведь одолеет таки, круг остановит? Может быть. А может – и нет. Вот и узнаю. Казалось – глаза только-только прикрыл он, не думал даже, что сон проймет его. Сколько спал, и спал ли он вообще – теперь попробуй пойми. И было ли все взаправду? Что из того, что помнит он, правда, что – сон? Тепло, запах сена, и щекочут шею сухие травинки, а под боком муркает кот, привалясь. Уютно, очень уютно, так по-домашнему все, даже глаза открывать не хочется, чтоб не спугнуть, пусть еще, хоть немного продлится этот приятный сон. Но проходит минута, другая, а ничего не меняется, разве только по лицу прошелся луч солнца, тонкий, ласковый лучик, скользнул по щеке теплым пятном, под веки смеженные пробраться попробовал, и Ярош с нескрываемым сожалением открывает глаза. Ожидая увидеть то самое место, которое помнит последним. Ельник. Ничуть не бывало. Он, кажется, дома. Не в доме самом, конечно, но постройка его. И кот, калачиком свернувшийся рядом, - тоже. Сомневаясь в увиденном, встает, осматривается. Нет, все верно, вот у стены корзина плетеная с инструментом мелким. Вот там, чуть дальше, косы, мотыга и прочие вещи, которые покрупнее, сложены. А вот и над дверью знак, который каленым железом он выжег собственноручно. Не ошибешься, других таких нет. Выжег, воском затер, потом планку приколотил над входом. Только когда? Позже, гораздо позже последнее было, через год или два после того, как сарай этот выгнал. После того, как зимой сунулся к колдуну, за компанию с Гораном. После того, как они с Гораном попали в лес заповедный около Ведьминой топи. После того, как Горана не дождался он, три дня проплутал тщетно по ельнику вдоль и поперек. После того, как вывел его из того ельника… кто вывел? Плывет картинка в памяти, рассыпается на мелкие, точно песчинки, кусочки, не собрать воедино никак их. Чем сильнее стараешься – тем быстрей ускользает. - Эй, хозяева, есть кто живой? – слышится громкий окрик снаружи. Жмурясь на яркий свет и попутно отряхивая с одежды сухие травинки, Ярош выходит во двор. У ворот маячат двое, его поджидают. - Ну, я хозяин. Чего хотели? – этих пришлых он видит впервые. Незваные гости переминаются с ноги на ногу, наконец-то один из них как-то неловко протягивает руку через забор, так, чтоб было видно запястье. Там клеймо. Очень знакомое. Ярош рассматривает его, скорей для порядка, чем действительно интересуясь, настоящий тот знак на руке или поддельный. И так все понятно. Кивает пришлым, мол, ждите, вынесу. Уходит, почти не вникая в то, где искать нужное, ноги сами несут. Не разворачивая, достает из массивной лари тяжелый сверток, и тот глухо звякает сквозь грубо тканое полотно. И только когда посланцы заказчика теряются за поворотом, его накрывает – сходу, волной – понимание. Кто он. И где он. Еще не верит до конца, но уже быстрым шагом пересекает двор, одну за другой открывает двери. И каждый раз оказывается прав в догадках своих, что там, за каждой. Еще до конца не верит, когда за последней, но самой массивной, окованной по углам железными скобами, видит свою мастерскую. Еще не верит, проводя рукой по кускам заготовок, грубых железках, которым еще предстоит стать чем-то другим: подковами, топорами, ножами, вилами, молотками. Мечами. Вот из этого – выйдет толковый меч, сразу видно. Слышно, только коснись рукой, проведи – зазвенит гулким откликом сердце. Не его. Сердце меча. В которое он однажды еще вдохнет жизнь. Поднеси руку к потухшему горну, не прикасайся, просто проведи рядом с ним – и слышно тепло. Будто только-только погас он. Дотронься – и убедись, как холоден. Не от камня идет тепло. От силы, которой наделено горнило, в котором рождается меч. Меха кузнечные сложены у стены. Но разве мехами дышит огонь? Если так, то он сейчас спит. Еще не верит. Но собирает кусками, осколками, в целое, цельное. Видит, трогает, слушает и вспоминает. Но пока еще не верит всему окончательно. Осталось последнее. И в этом самом последнем – он тоже не ошибается, заранее предположив, что именно он обнаружит. Дом его пуст. Ни следа, ни намека на присутствие женщины в доме. Ни рушников в красном углу. Ни прялки у оконца подслеповатого. Ни лари с приданым. Ни вещей, ни утвари, ничего. Пусто. И вот тогда – он уже точно не верит. Отказывается. Сердцем, душой, умом, всем нутром: это не мой дом. Не моя жизнь. И даже то чудо, что свершается каждый раз, когда огонь и воздух, земля и вода соединяются, сливаются воедино, вызывая к жизни новый славный клинок. Когда он сам, умом своим, душой и сердцем вливает ту жизнь в доселе спящий, не имеющий ни разума, ни сердца, ни души, ничего, металл, некогда бывший просто землей, красной рудой, кровью земли, запекшейся, замершей, неживой. Даже это чудо он готов отрицать. Отказаться. Отвергнуть. Отречься. Это не я. Я не мог потерять. Но приходится верить. Набродившись вдоволь по двору и по дому, но так и не решившись еще хоть бы раз войти в кузницу, не находит себе ни места он, ни занятия, не зажигает ни лампы, ни огня в печи, не ощущает ни жажды, ни голода. Промаявшись так до самого вечера, устраивается спать в холодной постели, что неприбраной обнаружил он утром. Ткань холодна и изрядно, видать, его заждалась, пылью и сыростью от нее несет. Лучше уж спать на сеновале. И Ярош уходит туда, где проснулся сегодня. С бессильным, холодным отчаяньем загнанного охотником зверя, проваливается в тьму без снов. Тайно надеясь, что все это ему привиделось. Утро встречает он там же, где лег накануне. И все тот же дом, двор. И кузница. Его – и не его. Свое – но и чужое при этом. Знакомое – и странное донельзя. Я сплю. Сплю. Или умер. Мне все это снится, решает Ярош. Так не бывает. Не может быть. Но желудок требует пищи. А горло горит от жажды. И пусть разум и сердце воют, желают немедленного пробуждения, возвращения, какой-никакой, но перемены, пусть бы и ценой … может, действительно, удавиться? Если это сон – тогда он точно проснется. Наверное. Или нет. Зачем и почему он тут? Кто забросил его сюда? Тянет тонкую ниточку воспоминания, что едва-едва заметна, тонкая, как паутинка, того и гляди, порвется. Неделю спустя – Ярош уже не сомневается, что все это чья-то жестокая шутка. Соседи его речи не понимают, как и он – не понимает, на каком языке они говорят. По какой бы дороге он ни пытался выбраться из этого места, в какое бы время он ни отправился в путь, не важно, как быстро или медленно он шагает, но к закату он неизменно выходит к своим же воротам. Пробовал перехитрить, обойти эту ловушку, отойти на несколько верст подальше и переждать и закат, и ночь на дороге – не помогло, утро его – неизменно: сеновал, луч солнца скользит по щеке, и кот помуркивает сквозь сон, привалившись пушистым боком к спине. Еще через месяц – Ярош знает, что ни удавиться, ни зарезаться, ни утопиться у него не получится. Как ни крути. Даже шрамов не остается. Пробовал он как-то и дом поджечь, в злобе бессильной перебрав все прочие способы вырваться из ловушки. Может, в доме том дело? Может, хоть так? ... Потушили соседи. Всем миром тушили, и хоть не перекинулся огонь на соседние хаты, от дома остались одни обугленные столбы. Только кузню не тронул огонь. Посмотрел Ярош, посмеялся невесело. И горчило во рту, не понять, от гари ли, которой он надышаться успел, или то вся горечь, которую он накопил, поднялась от сердца и горчит на губах полынью. С рассветом – дом, само собою, на месте, как новый. И постель разобрана, пылью пахнет и сыростью. Все как было. Как и в первый день. Первый ли? Не удержался, пошел к соседям, как мог пояснил, скорее жестами, чем словами, которые те все равно не понимают. Сосед – дядька седой, в годах уже – не долго внимал, молча кивнул, слазил в подпол, притащил баклагу с чем-то хмельным, быстро разлил по кружкам, пока жена его собирала на стол, и еще раз наполнил потом он кружки. И еще. Пока не опустела баклага. Сам – едва ли притронулся, разве что для порядку, подносил кружку ко рту – и отставлял в сторону, слегка пригубив. Молчал первое время Ярош. Да и что говорить, толку-то? Но сосед смотрел выжидающе, хоть и не спрашивал ничего, не торопил. И как-то само собою сложилось, слово за слово, рассказал обо всем, обо всем, что пока еще помнил, что не успело еще затерялось в дней веренице. Вот где уже мне сидит ваше гиблое место, хотелось ему кричать. Но не стал. Все ж ни при чем этот мужик, как ни крути. Вот, сидит с ним, будто и впрямь соседи, слушает, угощает. Не понимает ни слова, конечно, но только за то, что есть этот дом поблизости, только за то, что открыли дверь перед ним, не прогнали, не отшатнулись, как от безумного… А ведь, наверное, видели, видели, как он бесится, то крушит и ломает вокруг себя, что под руку попадет, то бежать придумает, то с жизнью счеты свести… Сам такого соседа впустил бы в свой дом? Раньше – точно бы не пустил. А теперь – так тем более. Цены тебе нет, сосед. Добрый ты человек. Развезло, не иначе, с хмелю-то на голодный желудок, решает Ярош, проследив, в какую сторону мысли его устремились. Пора бы и честь знать. И без того засиделся. Сосед напоследок что-то сказал – Ярош не понял ни слова, но прозвучало сочувственно как-то. И успокаивающе. Уже у ворот совсем уж по-свойски хлопнул его по плечу, мол, заходи, если что, посидим по-соседски. А утром опять заглянул тот, с клеймом-печатью на правом запястье, что заказ забирал в прошлый раз. И тогда лишь припомнил Ярош – хотя, помнил ли вообще? он сейчас ни в чем не уверен – что работа, которую взялся он сделать, так и стоит, ни единого дня, ни единого часа он не нашел, чтоб заняться. - Поди-ка сюда, - смекнул вдруг, вот ведь есть человек, с которым он говорил, который речь его понимал! Так заморочили голову, чуть не упустил последнее. На беду, клейменый посланец оказывает туп как пробка. О чем ни спроси – только и дела, что глазами хлопает, и совсем уж нелепа улыбка на его простоватом лице. Похоже, пригоден он лишь для того, чтоб дорогу найти, показать руку да забрать потом, что дадут. Ни уговоры, ни угрозы – тут не помогут. Раз так, попробуем зайти с другой стороны. - Проведи меня к хозяину своему, можешь? Дубинушка перестает улыбаться и в один – неожиданно прыткий – прыжок оказывается на полпути к выходу. Яроша, попытавшегося перегородить дорогу, аккуратно переставляет в сторону, легко приподняв, без труда, точно ребенка. - Очень надо, - не привык отступать, пока есть возможность – цепляйся, руками, ногами, зубами – как хочешь, как только можешь, но вырви свое. А дубинушка лишь головой качает из стороны в сторону. - Нет? - ага, так и послушал, как же. Ладно, нечего споры тут разводить. Просто тихонько следом пойду. - Не стоит, - а это чей голос? – Не ходи, все равно не проберешься к тому, кто вместо себя посылает вот этих. Разве что до утра время опять потеряешь. - Потеряю? Чтоб потерять, надо это иметь. - Так уж терять тебе нечего? - А что я еще могу потерять? Подскажешь? .... «время опять потеряешь» - а оно тут вообще есть? - Разве ж нет? - А черт его знает! – раздраженно поводит плечом Ярош.- Я запутался. Разные дни – или один и тот же. И сколько их? - Или все тот же сон, да? Обернись ты уже, хуже не будет. Нет, я не умер. И не сплю. Я просто рехнулся. Я не понимаю людей. Люди меня. Думал, что с недоумком столкнулся – кстати, того уж и след простыл – а сам еще лучше. Сам с собой разговариваю. Ладно бы просто, как все обычные люди, поговорил – и все. Нет, я ж еще и себя вижу притом, один в один, в полный рост.