Ставки сделаны! Игры богов.

- Даже не знаю, с чего и начать, - задумчиво крутит ус двойник Яроша, с сомнением поглядывая на него. Хотя… почему же двойник? Постарше он будет, и как еще сразу тех усов умудрился он не заметить? Не иначе как браги соседской накануне он перебрал… Не иначе… - Давай так, - продолжает тот, но его прерывает настойчивый стук в ворота. – Кто там еще? Слышится голос, и почти сразу же створка калитки распахивается, пропуская во двор еще одного. Одну. Дева ростом с самого Яроша, да по сути – что он, что второй «он», и ростом, и сложением, они ведь один в один. Подходит чуть ближе – и сердце пропускает удар, так похожа она на Любу. Тоньше, жилистей, это да. И напористей, это сразу бросилось, явно. Но лицо, волосы, голос, стать – все откликается в памяти, екает, лишает дыхания. Легким шагом мимо идет, лишь мельком взглядом Яроша зацепив, и он, обернувшись, видит, как второй – ловит ее в объятия, широко распростертые. - А это кто еще? – спрашивает дева, выпутываясь из объятий, но все же и не отстраняясь. - У меня тот же вопрос, - с надеждой, невероятной, немыслимой Ярош смотрит во все глаза на этих двоих. - Внучка моя, пришла навестить, - поясняет Ярошу тот, второй, и, вновь повернувшись к деве, с некоторым сомнением продолжает: - А вот на твой вопрос ответить сложнее. - А ты уж как-нибудь постарайся, - заговорщицки подмигивает деду она. И Ярош с опозданием замечает, как странно она одета, на мужской манер. На мужской манер, рубаха, штаны, пояс - да вот не совсем. Штаны совсем впритык облегают ноги, и рубаха без вышивки, в зеленый цвет выкрашена, и пояс черный из кожи с пряжкой массивной железной. Издали и за мальчишку принять бы мог. Если бы косу не разглядел, туго в узел скрученную на затылке... Странно одета, и волосы как-то чудно заплетены, и пояс этот еще, и без него кажется отощавшей, а с ним и подавно – и все-таки, как похожа… - Сама его спрашивай, - смеется в усы двойник. - Ну, кто будешь таков? Родственник? – откликается смехом она и протягивает Ярошу свою руку. – Меня Кайя зовут. - Дед, я что, перепугала его? Да? – не дождавшись ответа, а Яроша точно заклинило, щелкает пальцами прямо перед его носом: – Эй, отомри! - Кхм… Ярош, - наконец разрывает напавшее было оцепенение он. И тоже протягивает Кайе правую руку. Хоть и не до конца понимает, зачем этот жест, не особо в ходу он, разве что когда сторгуются покупатель и продавец о цене, так тогда и скрепляют согласие. А Кайе, похоже, это и невдомек. Она быстро подхватывает протянутое ей запястье и сжимает не по-девичьи крепко. Даже странно, что хватка с виду тонкой и хрупкой руки так сильна. Сколько еще удивляться он не устанет? - прикидывает Ярош в уме, а сам сжимает ее ладошку в ответ. - Все, можно уже отпускать, - смеясь, высвобождает Кайя запястье из затянувшего рукопожатия. – Так что, Ярош, тебя в честь моего деда, выходит, назвали, да? Или вы того, однофамильцы? Однофамильцы? Она что, издевается? Что это такое вообще? - Может быть, тезки? – предлагает Ярош свой вариант. - Ой, дед, я не могу, - захлебывается в новом приступе смеха Кайя. – Где ты его откопал, а? Он точно наш родственник? - Точно-точно, - серьезно кивает двойник, но не может сдержать лукавой улыбки, настолько заразительно Кайя сейчас веселится. - Нет, с ним точно что-то не так, - еще разок пристально оглядев, пожимает плечами она и устремляется в дом. - А это верно подметила, да? – подмигивает двойник Ярошу. – Ну что, идем? Или надо отдельно тебя пригласить? - Не надо, - трясет Ярош в ответ головой. – Ты только скажи сперва, эта внучка, она … это твоя внучка и Любы? - А сам не заметил разве? – уклоняется от прямого ответа двойник. Ярош кивает. – Так я тебе больше скажу, она и твоя внучка тоже. - Ну как, - несколько погодя и дав Ярошу время сложить воедино картинку, продолжает двойник: - Голова на месте? Целы мозги? Буянить не станешь? Или?... - он многозначительно замолкает. - Не стану, - тихо ему отвечает Ярош. – Только мне – как тебя называть? Это ж дикость, у меня язык не повернется… - Озадачил… Ну, дедом меня называй, если хочешь, как Кайя… Или уже на крайний случай – зови Кузнецом. - Кузнец… - Ярош пробует произнести, примеряется, и слово ложится в речь как-то легко, так просто и ладно, что лучше и не придумать. – Кузнец мне подходит. Тебе подходит, я это хотел сказать. - Мда… Я как-то не особенно заблуждался этот на счет, но со стороны посмотреть на себя в твоем возрасте – это нечто… - озадаченно бормочет Кузнец. Напоследок цыкает и, махнув рукой, мол, раз так – ну и ладно, уходит в дом. Не сразу решившись, все ж встряска – да еще и какая! – дает о себе знать, да еще и хмель, похоже, не отпускает его окончательно, угораздило ж его в гости сходить! – Ярош плетется следом. Еще не переступив порога, прислушивается к тому, что происходит внутри. Кайя щебечет вовсю, Кузнеца за ее голосом и не слышно. Застает ее сидящей на лавке и уплетающей за обе щеки блины. - Дед, ну и бардак ты развел, не стыдно? – с набитым ртом, беззлобно возмущается Кайя меж тем. – Ну ладно бы я, мне простительно! - Это еще почему простительно? – интересуется вдруг Кузнец, получив возможность вставить хотя бы слово. - А мне отец так и говорит, мол, толку с тебя никакого, - откликается Кайя, а сама поглядывает на Яроша. – Разве что вот, блинов напечь под настроение. Или какую пакость придумать. Ну, еще к тебе умотать могу, когда припечет. - А ему почему не простительно? - спрашивает Ярош недоуменно. - А ему положено хороший пример подавать, - ехидничает Кайя и тянется за следующим блином. – Так ведь, дед? Иди угощайся, а то не достанется, толку было тащить. Наблюдать за Кайей - это занятно. Она то и дело сыплет словечками, часть из которых Ярош не понимает, как ни старается. Догадывается, о чем речь, конечно, но все же главное – не слова. И даже не то, что болтает она почти без умолку. И даже не бойкое ее любопытство, с которым она тянется ко всему, что только ей подвернется. И даже не шуточки и подзуживания, на которые Кайя щедра. Занятно за ней наблюдать. Словно себя со стороны видишь, но совершенно в ином, непривычном и странном, свете. С поправкой на пол, конечно же. Хоть женского в ней – еще поищи, попробуй. Затаив дыхание, наблюдает она за дедом, то примостившись на табурете у самой его наковальни, то заглядывая через плечо, когда он остужает ковку в бадье с водой, а то и вовсе, просит его рассказывать, что, как и почему он делает. Дед не отваживает, не возражает. Откликается на любую озвученную Кайей просьбу, отвечает на каждый вопрос, а Ярош все сильнее дивится терпению Кузнеца. Сам бы, вдруг случись оказаться в роли такой, - вряд ли бы выдержал. Напор ее и внимание. Невыносимо... Хоть, наверное, он и сам, точно как Кайя эта, точно такой же. Совершенно невыносим. Словно он проговорился, Кайя тут же лукаво приподымает брови: - Что скажешь? Трудно меня вытерпеть рядом? - Ты мысли читать умеешь? - У тебя на лице все написано, совсем тупой надо быть, чтоб не догадаться, о чем думаешь. Да и я часто слышу такое, тоже мне новость, - посмеивается она. И легкий ее, почти невесомый, искристый и солнечный смех как-то очень уж здорово умеет вокруг все менять. Светло рядом с нею. Легко. Хоть остра на язык и за словом в карман не лезет. А Кузнец ничего не говорит, не встревает, но и не обижается на подначки, когда Кайя принимается подтрунивать и над ним. Ничего не говорит, но ощутимо переменяется, находясь рядом с ней. Совсем не таким показался он Ярошу поначалу. Все приходит в движение. И огонь в горниле бойчее, ярче горит, и звонче поет железо под молотом Кузнеца. И в движениях его, ловких и спорых, появляется что-то картинное, будто бы напоказ он старается: и плечи прямей, и удары размашистей, и стоит показно, когда с не скрываемой гордостью показывает внучке работу свою. Вроде как не особый она ценитель, если подумать, вряд ли так уж она хорошо разбирается в деле кузнечном, чтоб и впрямь от ее похвалы стоило так лучиться. Но в мысли, что Кайя мало что понимает в дедовом ремесле, Ярош вскоре разубеждается. Нет, ковать, конечно, ей не по силам. Но вот то, с какой сноровкой, привычно, берет она новорожденный клинок, взвешивая его в руке для начала, рассматривая на свет, водя пальцем по граням, которые еще предстоит заточить... а после и всерьез обсуждая, что за рисунок подошел бы именно для него, чтоб нанести… И то, с какой серьезностью принимает Кузнец ее мнение. И то, как часто он с нею согласен. И ведь не на показ, не притворно, а именно делом согласие свое подтверждает… Ясно, куда там уже яснее, понятно, не так уж и мелко плавает в кузнечных премудростях Кайя. Не зря отирается рядом и не просто так – часто под руку – встревает с расспросами. К делам домашним – напротив, с прохладцей относится. Но в этом они с Кузнецом похожи, оба молча блюдут неявный свой уговор, мир заключили как будто. Что на пути встретилось, в глаза бросилось – вещь ли какая не на своем месте лежит, или грязь где замечена, или утварь – то и с дороги прочь, а нарочно никто не спешит хлопотать и наводить идеальный порядок. Странно, еще бы, но и такой способ действует. Даже когда нарочно принялся Ярош высматривать – не встретил нигде ни разрухи особой, ни барахла, а сырость и пыль сами собой выветрились как будто, только-только в дом вернулся исконный хозяин. Ну или Кузнец все же похлопотал и убрался как следует, пока Ярош и Кайя секретничали в мастерской. И такое быть может. Выспрашивает Ярош жадно, и все никак не может остановиться. О Любе, конечно, как так, почему Кузнец сам-один, умерла? На этот вопрос Кайя не спешит отвечать, какое-то время озадаченно рассматривая Яроша и собирая слова. - Не знаю, как тебе пояснить. Не думаю, что поймешь, - наконец говорит она, и тихо гаснут смешинки в ее глазах, и улыбки как не бывало, и вся она, вся - другая. - А ты попробуй, - в его просьбе скрыта почти мольба, которую трудно было бы не заметить. Кайя, похоже, заметила. Хоть сама буквально только что выболтала, как плохо ей удается читать чужие намеки и затерянное между строк. - Ну ладно, - вздыхает она, как если б ей предстояло трудное сложное дело, например – навести порядок в захламленном сундуке. - В общем, давай уговоримся с тобой, что это не вполне обычное место. - Это я уже понял. - Да как же, понял он… Смотри… Жизнь и смерть… в общем, нет смысла тут говорить о таких вещах. Они как бы есть, но в то же время – их нет. - Как и о времени? Тоже нет смысла? – и Каяйя кивает, и заметно, с каким облегчением. - Ты ведь заметил, что на вид – мне дед едва ли в отцы годится? Да и то, с приличной натяжкой. Думаешь, ранние браки, ранние дети и все такое прочее? Нет? Правильно думаешь… Место такое тут, в общем… - Ни жизни, ни смерти, ни времени. Все верно? – и Кайя еще раз подтверждает кивком. - А бабушка с ним, - Кайя качает головой в сторону двери, за которой только что скрылся Кузнец, - давно не живет. По старой памяти, знаешь ли… Почему - не стану тебе говорить. Спросишь сам. Что посчитают нужным, то и расскажут. - Чужая семья – потемки, - соглашается Ярош, а внутри поселяется нехорошее, муторное предчувствие. Но – тем не менее, как-то легче. Кажется. Все ж его предположения не оправдались. Хотя… это еще как посмотреть… По старой памяти, говоришь? И теперь он ждет удобного случая, чтоб задать вопрос Кузнецу. Но не так, далеко не так, как того дня, когда Кайя сдержит свое обещание и возьмет с собою его. - Все равно собиралась к ней, - пожимает плечами она на просьбу. – Если так уж тебе приспичило, значит, проведаем вместе. Мне, вообще-то, не тяжело, - но тут же не упускает случая и поддеть: - А ты, случайно не подкатывать к бабушке вздумал, а? Ты смотри, она у меня такая… - Какая «такая»? - Сам увидишь, - Кайя отворачивается, озорно сверкнув глазами ему напоследок. Кажется, прячет улыбку. – Она … в общем… нет, не расскажу! Так интереснее! Расспрашивать дальше смысла нет никакого. Отшутится. К словам прицепится, вывернет наизнанку и вдоволь еще понасмешничает. Как знакомо… - А родители, что? Не против? – переводит он разговор в другую сторону, раз уж без толку спрашивать про Любу выходит. - Не против чего? – переспрашивает Кайя с недоумением. - Ты ж вроде как тут который день уже, отпустили? Без боя? - Ой, ты про это? Ну выдумал! Буду я еще у них спрашивать, когда мне сюда приходить! Не смеши!.. – фыркает, и Ярош вдруг думает, как свезло-то отцу и матери Кайи. Их почти жаль. Если только сами они не под стать такой дочери. Что, впрочем, тоже возможно. Породу – не спрячешь. - Ты вообще тут зачем? – без всякого перехода внезапно интересуется Кайя. Спокойно, уверенно интересуется. И схожесть сейчас просто невыносима. Та же манера. Та же сталь, скрытая в мягкой обертке, прямота и - невозмутимость, в сердцевине которой четкое, нерушимое понимание выставленных границ. – Ты ведь не здешний, - продолжает она. И Ярошу приходится отвечать, никогда не умел он отгораживаться, уходить от расспросов, таким тоном и голосом (ее голосом, боги!) заданных. Ничего не поделать, приходится признаваться. На Кайю, похоже, снисходит какое-то изумление, очень уж тихо себя ведет и даже не пробует перебивать. Поощряемый этим внезапным молчанием и тишиной, он находит слова, чтоб как можно точнее ей описать пережитое. Не совсем все, конечно. Все – это и до утра времени им не хватит. А Кайя, как он успел уж заметить, частенько домой к себе отлучается. Вряд ли стоит ему ожидать, что так и будет она тут сидеть, случись ему вдруг слишком уж углубиться в подробности. - Заблудился ты, в общем. Так? – терпеливо дождавшись финала длинной и сбивчивой речи, переспрашивает она. - Угу, - Ярош кивает, и перед тем, как она вновь принимается говорить, даже успевает слегка удивиться, что всю его дрянную историю Кайя одним-единственным словом только что описала. - И не знаешь, как выбраться. Так? – Ярош опять подтверждает кивком головы. Коротко, ясно и ничего лишнего. - Я тебе вот что скажу, - вворачивает она любимое дедово выражение. – Хрен кто тебя отпустит отсюда, пока цели, поставленной перед тобой, ты не достигнешь. Ой, не спрашивай, какой-такой цели, нашел, кого спрашивать! Сам не видишь ты, что ли, с кем говоришь? Мне до него – наверное, это она о деде сейчас, думает Ярош – расти еще и расти. Лучше б с ним ты поговорил. Или делом занялся. - А ты по делу сюда заглядываешь? Кроме родственных посиделок? - Ясный пень, что по делу, - почти с обидой в голосе возмущается Кайя. - Что я, ребенок, просто так в кузнице вдруг торчать и все время под руку лезть? - Если честно, то именно так я сперва и думал, - признается в ошибке Ярош и сам удивляется, почему так решил. А заодно – для чего вдруг об этом сказал. Ведь успел же заметить, что далеко не досужее любопытство и совсем не игрушки. Кайя хмыкает неопределенно, но скорее уж с раздражением. - Не сердись, я тебя совершенно не знаю, - пытается выправить он положение. - Все ты знаешь, - дергает Кайя плечом и наконец смотрит ему прямо глаза в глаза. – Все ты знаешь… Знаешь, что дуры бабы. И что дело их – младенцы, прялка и пироги. Ну и досужая болтовня. Вот все, что ты знаешь. Знаешь – и меряешь этой меркой. И судишь. - Только вот если ты не передумаешь к бабке моей наведаться в гости, как просил недавно меня, - продолжает Кайя, и голос ее заметно теперь холоднее и жестче, куда только делось солнышко яркое и живое, так часто все вокруг согревавшее. - Лучше мерку эту свою тут и оставь. А еще лучше – выброси. Пока ею же по лбу ты не получил.