Ставки сделаны! Игры богов.

Переступая порог дома, Люба еще кусает губы, еще скользит рассеянным взглядом мимо всего, что ее окружает, еще собирается с мыслями, и даже успевает подумать, что, может быть, зря она так, решила вмешаться, пойдя на поводу невесть откуда взявшегося порыва. В самом-то деле, где она – и где Злата? Что, есть у нее опыт какой-никакой в подобных делах? С чего бы ей удалось то дело, которое вертким ужом ускользнуло из рук, более сильных рук, более опытных? Не сыграть ей на силе, не прижать к стене взором пламенным, не вызнать ей потаенное, сокрытое на самом донце … Потому не торопится отодвигать каменный жернов, наваленный сверху на люк в подполе. Потому не спешит к пленнику, собираясь с силами, сгребая в кулак столь привычное, то, что и назвать-то не знает, как правильно. Волю? Спокойствие? Обернувшись к проему двери, зацепляется глазами за снег. Чуть подтаявший на утреннем солнце, тот играет лучами, сыпет и жжет несметной россыпью разноцветных каменьев, точно брошенных чьей-то щедрой рукой, куда только ни глянь… Сколько так простояла, вглядываясь в переливы цветные, в тени, темными контурами пролегшие от плетня, - миг один, или дольше, впиваясь глазами, ныряя полностью, с головой, в игру света и тени, солнца и льда… Долго ли? Закололо пальцы, словно ожгла она руку тем льдом, но коснувшись ладонью лица – понимает, не холодом опалило, горит рука, жаром пышет, или это лицо холодно? И что б там ни было, что б за волшбу ни сотворил этот утренний снег с нею только что, но пусто и гулко внутри стало. Бело. И безмятежно. Молчание разливается по углам, рвется за дверь, и умолкают птицы, что еще мгновенье тому вразнобой щебетали, радуясь солнцу и новому дню. Разливается молчание по округе, и сочится вниз, сквозь щели в полу. Но когда умолкает даже возня мышиная под деревянными половицами, только тогда и приходит к ней понимание, сколько звуков затаилось, растворилось, умерло. Прямо сейчас… Чужой резкий смех невпопад совершенно. Странный смех, то ли весельем безудержным полный, то ли отчаянием. И обрывается резко, словно бы захлебнувшись. Тишь умиротворенно вздыхает в последний раз, насытившись вдоволь, сворачивается клубком и замирает внизу. Жернов каменный в сторону все же сдвинуть не удается самой. Но на помощь пришедшие - глаз не мозолят, без удивления принимая как данность просьбу ждать наверху. Точно это совсем привычное дело для них. И для нее. Точно сто раз уже было такое, и никому из них не в диковинку. Спускаясь в белом проеме света, ступень за ступенью, вдыхает воздух, тяжелый и спертый, и некстати даже вдруг задается вопросом, не погасла бы тут свеча, случись зажечь ее? Между светом и тьмой тонкая грань, завеса, почти ощутимая, которую так и тянет открыть, одернуть рукой, в сторону отвести, но вместо этого – Люба делает шаг вперед, ступая уже по земляному, плотно втоптанному полу, скорей наугад, чем зная наверняка, где именно натолкнется она на пленника. Впрочем, тот должен быть связан по рукам и ногам, так не все ли равно? Можно было остаться и в белом широком луче, который по-прежнему льется вниз из проема. Обернувшись, видит опять этот луч, но уже не изнутри, а снаружи, из тьмы, плотной, густой – и кто б мог подумать, что это настолько красиво? Не снег, пылинки парят, опускаясь медленно вниз, но выглядит это так, как если б и впрямь это был снег. На другой стороне от луча, за лестницей, по которой она спустилась, чьи-то глаза. Нет, Люба не знает наверняка, не видит, не могла бы она различить, пусть даже свет и скользнул каким-то причудливым образом, пусть даже высветил их в темноте. Но взгляд она ощущает. В подтверждение этому – хриплый вопрос: - Правда, красиво? Обходит тот белый слепящий свет по дуге, с замиранием глядя на четко прочерченную границу между этим лучом и тьмой. Подходит совсем близко, так близко, что дыхание пленника теперь не только один лишь звук, но и движение воздуха. И тепло, столь заметное в почти ледяной темноте. - Ты Дмитар, - скорее сообщает, чем спрашивает его. - Не может этого быть! – доносится вместе с дыханием из темноты. И смех. Не такой резкий, конечно, как тот, доставшийся оголодавшей тьме, и тише, само собой. Но и его достаточно, чтоб невидимый глазу зверь заворочался, тронулся с места, подплыл, обернул всем телом, как полоз, вжался холодными кольцами и приник, выжидая, не перепадет ли ему чего-то еще. И пусть перепуганный человек умолк, зато как сладко трепещет, частит и бьется сердце в его груди, и зверь приникает всем телом, ловя каждый звук. - Убери, - сдавленно просит пленник. - Что убрать, Дмитар? - Убери эту тварь. Нет смысла спорить, тем более уговаривать. О ком – или о чем? – он сейчас говорит, Люба судить не берется. Тишь, темная, вязкая, точно смола, и ей самой на миг показалась чем-то осмысленным, осязаемым. Но не более. И решила бы даже, что пленник пытается ей голову задурить, отвлечь – да только зачем ему притворяться вот так, прося убрать чудь, которая якобы вдруг на него напала? Не убеждать же, что нет никакой твари? – … ты не понимаешь… она и тебя сожрет, как только закончит со мной и окрепнет… - шепчет горячечно, захлебываясь словами и собственным рваным дыханием пленник, глядя перед собой, как то часто бывает у тех, кто ослеп, глядя в какие-то дали, которые только ему самому и ведомы. - … она никого не оставит… Среди срывающихся всхлипов, полузадушенных, судорожных – так, верно, и положено всем безумцам? – неуловимое глазом скольжение, и что-то мягко коснулось ее руки. Коснулось, еще раз, уже чуть смелее – и обвило запястье, отпустив в тот же миг. Лишь для того, чтоб подняться уже за спиной и тронуть плечо, все так же неуловимо и осторожно. Прислушалось, насторожившись всем своим гибким, текучим телом, метнулось к другому плечу, прильнуло к шее, и, не найдя ничего на поживу, мягко осело к ногам, перетекая плавно к привычной добыче. И ничего другого пленнику не остается, только нырнуть с головой и дождаться, когда хищник, насытясь, уснет. - Дмитар, ты слышишь меня? – не дождавшись ответа, Люба тянется наугад. И промахивается, конечно. Рука ловит пустоту, которая на ощупь оказывается и не так уж пуста. Тварь заинтересованно ныряет под вытянутую ладонь, вжимаясь, точно кот, выпрашивающий ласку. Очень большой кот. Текучий и гибкий, не имеющий формы или обличья. Ничто, воплощенное чернотой, которая чуть гуще обычной, привычной каждому темноты. Ничто, облеченное тишиной, не звенящей в ушах, а голодной, жадной до звуков и любого движения вокруг себя. Все ж, не дурит голову Дмитар, так получается? Только стоило так орать? Вот, ластится, ныряет под руку, точно к хозяйке. Ни угрозы в ней, ни… Словно слыша этот ход мыслей, тишь тут же плавно уходит из рук, и успевшая привыкнуть к окружающему мраку Люба заворожено наблюдает, каким мягким, но неотвратимым движением, точно полоз, поймавший добычу, обвивается телом вокруг человека, начиная от ног и подымаясь все выше, схватывает крепко, виток за витком, и вот уже до самого горла спеленут пленник. Полузадушенный, он все еще пытается как-то дышать, стараясь поменьше дергаться в цепких объятиях, помня – не умом, но телом – что с каждым резким его движением хватка будет только сильнее сжиматься, забирая любую возможность, которую сочтет излишней. Излишней для жизни. И недостаточной – чтоб ее оборвать. Потому-то дышать старается Дмитар по самым верхам, настолько, насколько дают эту возможность цепкие кольца. Подымаясь из-за плеча, тварь лениво устраивается на плече – и своим последним витком хватает его за горло, чуть крепче, чем тот ожидал, - и через десяток гулких ударов сердца все-таки отпускает, с заметным удовольствием прислушиваясь к рваным попыткам жертвы восстановить дыхание. Прислушивается – и будто слизывает из окружающего пространства эти судорожные, наполненные ужасом вдохи. И выдохи. И удары сердца, забившегося заполошно. И невольный стон, сорвавшийся с губ. Он просил убрать. Но обещать Люба не в праве. Если бы точно знать, как это сделать – еще мог бы быть разговор. Было б о чем торговаться. Было бы что предлагать. И чем стращать – тоже, само собой… Окажись на ее месте сейчас кто-то знающий, разобрался бы… Тварь, будто бы показав наглядно свои возможности, выжидающе замирает. И каким бы странным сама Люба это ни находила – ни малейшей угрозы в свой адрес она не улавливает. Ни угрозы, но и ни малейшего проблеска желания подчиниться. Единственное желание, замеченное в диковинной твари, кроме очевидной ненасытности и размеренного, неторопливого поглощения жертвы,– это желание не остаться совсем незамеченной. Не пожелай та стать различимой – вряд ли бы Люба ее рассмотрела в этой почти кромешной тьме. Тварь делает едва уловимое движение – и Люба принимает его как знак. Как приглашение. Не знает, с чего решила, просто понимает именно так. Шаг, и еще один. Неясным наитием ведома, огибает застывшего пленника и, почти касаясь его, прислушивается. Тварь будто сдвигает в сторону одно из колец, обвитых вокруг шеи Дмитара. Еще одно приглашение. И еще один шаг. Остается только задать вопрос в оказавшееся совсем рядом ухо пленника. Очень насущный вопрос, который уже какое-то время неуловимо вертится на языке: - Ты боишься темноты, Дмитар? – и даже не услышав еще ответа, она его знает. И уже знает, что за чудь обвила пленника и медленно точит его жизнь, неспешно проглатывая каждый новый всплеск его паники. – Боишься… Темноты… подземелий… безмолвия… - принимается перечислять Люба, выуживая из подслушанного только что. – Боишься, что тебя задушат ночью однажды, да? – удивляется неподдельно еще одной новой находке. – И быть похороненным заживо… Затейливы страхи, скрытые на дне души этой. Затейлива тварь, сумевшая всех их прочесть и отразить. И воплотить, конечно же. Но и понятно, почему к самой Любе ни малейшего плотоядного интереса чудь эта не проявила. Хоть, возможно, вовсе не в том причина, что Любе конкретно эти страхи чужды. Дмитар не отвечает, но в верности предположений ее убеждает вовсе не его согласие, отрицание или отсутствие того и другого. Тварь, учуяв нужный ей отклик, перетекает с плеча и охватывает голову пленника точно колпак, и теперь Дмитар плотно обернут в почти сплошной и непроницаемый кокон. - Я пришла, - шепчет Люба в самое ухо, - пояснить тебе, что ждет тебя дальше, если ты до сих пор думал как-то отделаться. Но, вижу, ты сам выбрал свою награду. Я дам возможность тебе насладиться ею сполна. - Ты останешься тут, наедине со своим мучителем, - продолжает она. – Я уйду. А после этого – закроется люк. Ты не будешь знать, день наверху или ночь. И, возможно, даже не будешь понимать, жив ты еще – или умер. Помнят о тебе – или уже забыли. И не будешь знать, вернутся ли за тобой – или же нет. И как поступят с тобой, если все же вернутся… И что за стук ты услышишь спустя какое-то время: это двери и ставни оконные заколачивают – или же ящик для тебя мастерят. Выбравшись из подпола и дождавшись, чтоб и лестницу вытянули наверх, собственноручно закрывает люк, и только тогда, с чувством выполненного долга, выходит она на порог и полной грудью вдыхает свежесть морозного утра. Даже занозы в ладони, что остались от небрежно обработанных досок, не портят ей настроения. Злата странному вопросу не удивляется, а Люба, получив короткий ответ, – лучится, как-то совсем по-детски радостно и довольно. Злате не хватает сил на удивление, и особо некогда задумываться, с чего б веселится Любе, за которой беспричинных приступов смеха никогда не водилось, да и просто улыбка нечастый гость на ее лице, то любому заметно. Зато когда та в подробностях расписывает произошедшее – впору самой плясать. Мелькает где-то далеко на задворках оставшееся непонятным, с чего б так Дмитар за ночь одну переменился, и откуда взялась рядом с ним эта тварюшка… Знать бы, кому обязана! Не Северина ли благодарить? Ну, так ему она еще успеет выразить благодарность. И все же решает взять Любу с собой, когда придет время еще разок поговорить с деверем. Раз уж та нашла общий язык с той тварью. А тем часом – распоряжается, чтоб двое взяли доски, молотки, с полсотни крупных гвоздей и от души пошумели всем этим над головою пленника. Не прямо сейчас. Ближе к обеду. И мысленно щелкает себя по носу: не додумалась. Вот ведь, а еще кому-то пеняет, что мол-де сложными путями своего добиваются. Заодно – аккуратно заносит находку в свой список.