Ставки сделаны! Игры богов.

- Быстро! – слышится громкий шепот над самым ухом, и кто-то подталкивает ее легонько вперед, понуждая сдвинуться с места. - Тшшш! – все тот же невидимый спутник, идущий следом, обрывает ее вопрос, и от неожиданности Весна умолкает на полуслове. Не понимает куда, почему и зачем, но быстрым шагом идет, едва ль не бегом, ведомая требовательной рукой, и ни единой мысли нет в ее голове. Одно только смутное удивление, что так легко поддалась. Да и то, удивление уверенно погружается в омут, где болтается всякая несущественная ерунда, о которой проще забыть. Вообще, там, на дне, все спокойно и просто. И ничего не тревожит… Разве что голос, смутно знакомый, который принялся повторять нараспев какое-то заклинание… Кто вообще это такой? И она пробует обернуться. - Не оборачивайся! – одергивает горячий шепот, а ладонь опять подталкивает вперед. И в довершение – ее цепко берут за локоть, и вот это уже перебор. - Да что ж такое! – наконец обретает дар речи Весна, очнувшись. Изворачивается, выскальзывает из захвата, совсем как Горан когда-то показывал. И не глядя каблуком сапога в придачу, не примеряясь, где там колено, или так по ноге вскользь придется пинок. И до кучи откуда-то всплывшим в памяти – самое время! – ударом под ребра. Память подсказывает, что сейчас противник должен согнуться, и надо открытой ладонью, самым ее основанием, как можно сильнее толкнуть его в лоб. И его замешательства хватит на то, чтоб сбежать. Если, конечно, бежать очень быстро. Должно хватить. Только все идет как-то не так. Напавший действительно падает в снег, как полагается, но вместо того, чтоб взвыть от боли и растеряться, увлекает ее с собой. Оплетает цепко, и уже слишком близко, чтоб размахнуться. И не вывернуться. - Тише! – шикает кто-то еще раз, и наконец-то Весна его узнает. Что значит «тише»! Ну уж нет, она все сейчас ему выскажет… впрочем, можно и обождать… вот так, зарывшись лицом в мягкий меховой отворот, прижавшись теснее некуда, в уверенном, крепком объятии, в котором ей так внезапно легко и уютно… Внезапно – свободно и пусто вокруг. И никто не удерживает ее более. Только перед глазами еще пляшет алое марево... И ее прорывает. Упреками. Обвинениями. Ей так кажется. А на деле Весна запнулась на обвинительном «ты!», а о прочем можно только догадываться, настолько сбивчив поток ее слов. Эян не отбивается, не пытается оправдаться. Рука мягко ложится на скулу, а пальцы что-то стирают с ее щеки. Смотрит - встревожено, с каким-то чудным выражением на лице, от чего то ли еще раз ударить его хочется, чтоб проняло наконец! То ли умолкнуть, зарывшись, укутавшись в тонкий, чем-то диким пахнущий мех… - Все прошло… - точно волной по реке, мягкой такой волной, которая тихо баюкает и качает, как ребенка в своей колыбели … И чтоб теперь она ни сказала, а все смывает волна, подчистую, как начертанное на прибрежном песке… усталость… и горечь… и соленые слезы с лица… все прошло… Никого рядом не было! Тебя, тебя не было! И снова мягкой волной: «все прошло»… - Я бы многое отдал, чтоб тогда оказаться рядом, - шепчет тихо, но она его слышит. - Что, например? – подымает голову Весна, с проснувшимся интересом. А, действительно, что? - О… если речь об имуществе… - лукаво улыбается змей, – то всё и не глядя. Хоть, надо признать, я не слишком-то и заботился, чтоб накопить побольше. - Вот оно как, - хмыкает Весна. – Голодранец, выходит. - Это спорное утверждение, но… - А если не об имуществе речь, то что? – перебивает она опять, а про себя удивляется, как легко ей вдруг стало. И как далеко теперь все, что волновало так сильно. Ни камня на сердце, ни горечи темной. - А если не об имуществе, то разговор получится долгий, - змей как-то резко мрачнеет, а Весна в который раз поражается перемене, мгновенной, молниеносной. От напора – к нежности, от веселья – к такой предельной собранности, что она уже и не рада, что спрашивала. И на миг ей чудится, что вот прямо сейчас он перед ней настоящий, что видит она самую суть, без обычных его причудливых вывертов, без игр, поддевок и розыгрышей. От открывшегося даже становится не по себе. Так вот что скрывается под личиной? Бездна терпения и решимость хищника, точно знающего, чем рисковать и ради чего? Да кто ж ты такой… - А я не тороплюсь, - и Весна вглядывается настороженно и пытливо в его будто закаменевшее, сумрачное лицо, и так хочется ей стереть это обличье, смахнуть, чтобы опять все стало как раньше. Как только что было. И рука сама тянется, проводит по лбу, волосам. Почти невесомым движением – но сей же момент под пальцами проявляется вновь тот самый узор, она хорошо запомнила. Тот самый, который оставлен огнем, он опять оживает. И вот завитки уже перекинулись на запястье Весны, и жаром перетекли по руке, шее, кинулись ей в лицо… И так удивительно, что окружающий мир будто только и ждал этого мига, чтоб обрушиться на нее всем многообразием звуков своих и подробностей. Снег, впившийся колко в другую ладонь. Солнце, бьющее по глазам. Гомон дня из человеческих голосов, хрустящих по насту шагов, скрипа ворота колодезного, птичьего щебета и чего-то там еще, не разобрать в такой куче. Вот только холода будто и вовсе нет. И так странно, что никто на них не обращает внимания, провалялись же в этом сугробе прилично времени. Вот как сейчас, просто проходят мимо – и даже вполоборота не оглянутся. И всего вокруг слишком много, оно словно буря, как ливень, нарастают, пока не становятся нестерпимыми. Закрыть бы глаза, зажмуриться, уши руками прикрыть плотнее. Напоследок Весна еще успевает задаться вопросом: неужто, другие тоже видят огненный след на ее лице? Не ожог, не клеймо, а вот это мерцание, завитками, узорами, от виска и по скуле вниз. Может, потому и отводят глаза? Не из страха или враждебности, а лишь потому, что смотреть на него – все равно, что шагнуть за грань всех явьих законов? - Тише вы, спит человек! – цыкает рядом кто-то. А человек как раз просыпается. И с нескрываемой горечью думает, что и впрямь, сон был слишком хорош. Для того, чтобы не оказаться сном. - Я домой пойду, - обращается Весна к Раденке, которая уже успела к ней потянуться, чтоб поправить соскользнувшее покрывало. – У вас заботы свои, мешать не хочу. Но больше всего ей хочется скрыться от назойливого внимания. Чтоб как во сне все стало опять. Чтоб не глазели настойчиво, не шептались – и не шарахались, не смея глянуть в лицо… И Раденка уступает, заметив, как решительно Весна настроена. На прощанье только в руки сверток сует, с чем-то теплым, поешь, мол, потом, пригодится. Весна выходит во двор и, жмурясь на яркий свет, потихоньку идет в свою сторону. Думая, что совершенно напрасно ее разбудили. Сожалея, что не разбудили чуть позже. А могли бы и вовсе оставить ее в покое. И она могла из дома своего не ходить никуда, сама ведь удумала. - Быстро! – громкий шепот, и кто-то толкает ее легонько. Совсем как во сне. Точь-в-точь. - Тшшш! – все тот же голос, и еще рука чужая за локоть ее ухватит сейчас. Так и есть! - Не оборачивайся! – одергивает горячий шепот, а ладонь опять подталкивает вперед. Только вот не выходит, чтоб как во сне: вывернуть руку, толкнуть, ударить, опрокинуть в снег при дороге. Или злости ей не хватает, или запал вышел весь. Или же просто не страшно, знает ведь наперед, чем закончится. Или противник тоже теперь ученый, так что больше не подставляется под удар и ей возможности не дает... А вот так? С подсечкой все получается. Нахал растягивается на дороге, во весь свой немалый рост, в то время как Весна успевает выскользнуть и отпрянуть. - Не разлеживайся, - бросает она ошарашенному змею с изрядным ехидством. И заметно, как сильно она довольна собой при этом. – Мы еще не договорили. - Я не против продолжить, - он улыбается тонкой змеистой улыбкою, вальяжно перекатываясь на спину. И не заметно, чтоб он собирался вставать. Даже наоборот, будто устроился там, на снегу, со всеми удобствами. Точь-в-точь, как в первую встречу. Только тогда он про желания разливался. А сейчас куда его занесет, непонятно. - Правило первое, - потрогав носком сапога его ногу, Весна подходит чуть ближе. – Никогда меня не пугай. - Хорошо, - быстро соглашается он. – Нарочно – не буду. Что дальше? - Второе … Ты за меня не решаешь и не распоряжаешься мной. - Это как? – будто в искреннем, неподдельном удивлении подымает брови змей. - Быстро! Тшшш! Не оборачивайся! – передразнивает она, и получается даже забавно. - И вот эти внезапные перебежки, когда ты меня за руку тащишь, а мне за тобой поспевай… И вот тогда… - А что «тогда»? - вскидывается змей, полыхнув на мгновенье глазами. – Тогда – это когда? И что? - То самое, которое «я тебя забираю!», - моментом вскидывается и сама Весна, точно огонь передался и ей. - Глупое правило, - хмыкнув, сообщает ей змей. – Очень глупое. - Отчего ж? – настораживается она, но подвоха не чует и даже не думает уступать. - Сама-то понимаешь, чего добиваешься? Хочешь решать? Сама за себя? Или тогда уже за двоих? – и прозвучали б слова грубо, враждебно, зло, если б не полуулыбка, тонкая, светлая, от которой так хочется улыбнуться в ответ. Если б не взгляд, которым, оказывается, не слабей, чем руками, он умеет обнять, от которого та же волна по телу, теплая, будоражащая… - Сама за себя, - выдержав этот негласный, неявный, но живой и жаркий призыв, упрямо стоит она на своем. - И думаешь, что понимаешь, о чем говоришь? – схлынуло наваждение, и теперь лишь остатки его тихо плещутся в желтых янтарных глазах, а на лице проступает почти что насмешка, только вот никак она не поймет, не уловит, над чем он так веселится. - Именно! - А знаешь… - задумчиво тянет змей. – Мне даже уже интересно, что из этого выйдет. Только учти. Изменить это правило – ты будешь сама же просить, когда надоест. А я буду требовать доказательств. - Если, - поправляет Весна, - а не когда. - Когда, - припечатывает веско змей. – И напоминаю: с тебя доказательства и обоснование. - Ладно, - Весна кивает. Слегка удивляясь, что согласие получила так просто. Нет, он, конечно, с три короба себе уже напридумывал, только глянуть, какая хитрая рожа. Но намеки на то, что ей самой же захочется правило отменять, да еще и как следует постараться для этого… Ерунда! - Договорились, - подтверждает согласие он. И даже вскакивает со своего снежного лежбища, руку протягивает, как положено по купеческом обычаю, когда договариваются про цену. Как заправские торгаши на ярмарке, они чинно обмениваются пожатием рук, только шапок нет, чтоб оземь кинуть, а так по писаному. - И третье, – стараясь не выпустить его руку, выпаливает Весна самое, что ни на есть накипевшее: - Не исчезать посреди разговора! И не пропадать невесть где и леший знает как долго! - Прости, любимая, это – задача непосильная для меня, - словно не замечая ее возмущения, вспыхнувшего точно сухая трава от первой же искры. - Работа такая… В общем, соскучишься – дай мне знать. На немое ее изумление, отвечает с затаенной усмешкой: - Второе правило. Напоминаю. Ты решаешь сама за себя. - Что-о-о??? – она просто не верит ушам своим. Чтоб вот так, этот… этот! - А что непонятного? – отряхивая снег с одежды, деловито интересуется змей. – Соскучишься – сразу зови. Я постараюсь как можно быстрее примчаться… на этих… на крыльях, в общем… Ну, и если обняться приспичит – тоже, уж будь так добра, не стесняйся, это я с радостью. И на соблазнение – сразу согласен, заранее говорю. Что еще? - Ты… ты… - запинаясь, бледнея, Весна не в силах словами облечь все, что думает об услышанном. - Поди ж ты! Совсем запамятовал! Ты ж не знаешь, как звать! Вот беда… - ударяет себя по лбу в дурашливом покаянии змей. – Зови меня так: свет очей моих, ненаглядный мой, ряженый-суженый, приходи ко мне ужинать! Запомнила? По глазам вижу, что да. - И не стоит в честь моего отбытия жечь избу,- он отвешивает учтивый поклон. - Как ты помнишь, с имуществом у нас с тобой не особенно. Что-то явно потрескивает за спиной. И – хвала всем богам! – это всего лишь вязанка хвороста, брошенная у ворот. Обернувшись – ей остается признать, что третье условие все же невыполнимо. Следы «суженого» хоть и не успели простыть, но поблизости – его нет как нет.