Сборник драбблов по КиеХана

Конечно, в этот день Ханамия мог бы остаться дома. Закрыться в своей комнате, нацепить наушники и, отключив телефон, пробездельничать все двадцать четыре часа в свое удовольствие. Ведь именно этот праздник — четырнадцатое февраля — Макото ненавидел больше остальных красных дней в календаре. Но… Ему хотелось трахаться. Хотелось так сильно, что одна только мысль об этом вызывала дрожь по всему телу. Макото даже был готов переступить через свою гордость и надменность, лишь бы получить то, что избавило бы его от напряжения. Три недели. Ровно столько Ханамия довольствовался собственными пальцами, про себя отмечая, что они не идут ни в какое сравнение с тем агрегатом, который находился у Киеши между ног. К хорошему быстро привыкаешь, а уж тем более, если это «хорошее» имеет еще и такие внушительные размеры. Гребаные усиленные тренировки, конец четверти, отпуск матери — все эти события были составляющими одного большого целого, имя которому было облом. С тех пор, как они с Теппеем стали встречаться, в большинстве случаев они тусили на квартире Ханамии, так как застать пустующим дом Киеши было практически невозможно. Да и потом Макото больше нравилось спроваживать любовника восвояси, нежели самому тащить свою задницу домой. Киеши позвонил вчера. Ни словом не обмолвился о дне всех влюбленных (или, как называл его Ханамия, о дне всех умалишенных), лишь коротко сообщил, что завтра целый день будет один, и если Ханамия надумает к нему прийти, то он будет рад. Макото даже показалось, что в голосе Теппея нет особой заинтересованности. Мол, если придешь, все будет супер, а нет — никто не умрет. Ханамия почти занервничал, ощущая холодность в словах Киеши, но потом взял себя в руки и, бросив сухое «Я подумаю», положил трубку. И он действительно думал. Полночи напролет только и делал, что думал, думал… Но вовсе не о том, идти или не идти ему к Киеши. Все его мысли занимали те развратности, по которым Ханамия успел соскучиться. Руки Теппея, губы Теппея — Макото закрывал глаза и представлял, как они гуляют по его телу, пробуждая желание. Язык Киеши, такой наглый, бесстыдно вылизывает грудь Ханамии, дразнит затвердевшие соски, заставляя Макото выгибаться до хруста в костях от этих действий, затем не спеша спускается к животу, кружит вокруг пупка, скользит по внутренней стороне бедра, после чего, наконец, дарит еще большее наслаждение, касаясь его члена. Ханамия скулил в подушку, отчаянно надрачивая свое достоинство и торопя время, которое, как ему казалось, текло очень медленно. ** Идиотская коробка шоколада, купленная по дороге в мини-маркете. Девчачья участь дарить парням такие подарки четырнадцатого февраля, но Ханамия решил, что это будет просто угощение к чаю, и поэтому особо не заморочился по этому поводу. Пара нажатий на звонок, и вот уже суетливая возня с той стороны двери. — Заходи-заходи, — Киеши не улыбается, и Ханамию накрывают вчерашние тревоги. — Вот… Это тебе, — Макото вручает Киеши шоколад. — Ок. Ханамия поражен. Где глупые догадки вслух типа: «Ты даришь мне шоколад на четырнадцатое февраля? Значит, хочешь сказать, что ты меня любишь? Так ведь, Макото?» Где это умилительно-идиотское выражение лица? Где, мать твою, хотя бы приветственный поцелуй?! — Ты в порядке? — Ханамии не свойственно задавать такие вопросы, но ситуация заставляет его на минуту изменить своим принципам. — Ага, проходи в комнату, — Киеши ленивым жестом приглашает Ханамию в гостиную. Макото пожимает плечами и принимает приглашение. Непонятная тревога бередит его душу, и почему-то внезапно посещает желание сбежать домой. Переступив порог комнаты, Макото громко охает. Потом прикрывает рот ладонью, так как из него начинают рваться крики. Вокруг все розовое. Пугающе ярко-розовое. Плед на диване, подушка, бесконечные гирлянды в виде сердечек, свешивающие с потолка. На окна налеплены ангелочки, и они тоже розовые. Ханамии кажется, что он попал в ад. — Ну как? — Макото оборачивается на вопрос и его охватывает еще больший ужас. Комбо удар: на лице с умилительно-идиотским выражением широкая улыбка. А еще (это уже перебор) у Теппея на голове ободок с антеннами, которые венчают светящиеся фонарики-сердечки. — Это что за херня? — Ханамия оглядывает испуганно-изумленным взглядом комнату. — Сегодня же день святого Валентина! — Киеши откуда-то достает второй ободок. — Это больше похоже на день святого кретина. И сам учредитель этого праздника сейчас передо мной, — Ханамия уклоняется в сторону, не желая чтобы его голову украсил дурацкий девчачий аксессуар. — Это еще не все, — Киеши хватает Ханамию за руку и тащит за собой. — Бля, моя жизнь уже и так не будет прежней. Эй, Киеши, пожалей мою подпорченную психику, — Ханамия упирается. Спальня. Обстановка еще более жуткая, чем в гостиной. Вокруг кровати и на ней россыпь конфетти, естественно в виде сердечек. Свечи везде, где только можно. На спинке стула висят наручники, обрамленные розовым мехом. Кого-нибудь другого напугал бы сам факт присутствия этих оков, но Ханамию пугает лишь цвет их окантовки. Единственное, что не портит всю картину, так это шампанское в ведре со льдом. Все остальное — декорации для съемок низкосортного порно. — Киеши, где-нибудь на полке среди книг не прячется камера? Розовая… — Ханамия теперь понимает, откуда у него в душе были эти сигналы к побегу. — Нет. Но если хочешь… У дедушки в кладовке есть, — Киеши на полном серьезе уже готов идти копаться в коробках со старьем. — Не хочу… Кажется, я уже ничего не хочу, — Ханамию будто бромом накормили. — Киеши, вызови мне такси, я домой поеду. Макото уже почти выходит из комнаты, как видит висящее на двери гардероба платье. Вернее костюм горничной с передником и торчащими из его кармана чулками. — А это? — Ханамия пальцем указывает на наряд. — Только не говори, что твой дедушка бабушке купил, или твоя подружка Рико на хранение принесла. — Я просто думал… — Киеши на миг воодушевляется, но потом снова сникает. — А, ничего я уже не думал… Ханамия медленно подходит к платью и проводит пальцем по воротнику. Затем вытягивает из кармана передника чулок и наматывает его себе на кулак. — А ты извращенец, Киеши, — губы Макото медленно растягиваются в улыбке. — Скажи, сколько раз ты уже подрочил, представляя, как лезешь мне под юбку, как поглаживаешь ладонью кружевную резинку, как мои ноги в этих чулках оказываются у тебя на плечах? А? Киеши облизывает губы и отводит взгляд в сторону. Он знает, что Макото всего лишь дразнит его, и что все эти речи — месть за испорченное настроение от созерцания его глупо украшенной квартиры. — Погуляй полчаса, я решил сделать тебе ответный подарок, — внезапно, Ханамия сдергивает платье с вешалки, и швыряет его на кровать. — Я сегодня добрый. Ты не виноват, что у тебя нет вкуса, и поэтому я тебя прощаю. Давай, шевели булками, и не вздумай объявиться раньше двух часов, — Макото выталкивает удивленного Киеши в коридор. Не смея вымолвить ни слова, Теппей наспех напяливает на себя пальто, и кое-как втиснувшись в ботинки, буквально вылетает за дверь. Радостный и счастливый идет прогуляться до ближайшего магазина, представляя, какой сюрприз ожидает его по возвращению. Взвинченный Ханамия в наряде горничной будет лежать на кровати и соблазнять Киеши наглым горящим взглядом. Теппею сначала разрешено будет только смотреть, и лишь потом, когда поволока похоти полностью затянет его глаза, дотронуться. Киеши овладеет Макото, сняв с него только трусики, потому что терпеть больше не останется сил. Внутри Ханамии будет так горячо, и Теппей станет двигаться, двигаться… Киеши до крови прикусывает губу и поворачивает обратно. В прихожей три больших черных мешка. Ханамия взвинченный, но почему-то в своей одежде. Он толкает Киеши в спину, торопя того в гостиную. — Ну как? — с самодовольной улыбкой Макото демонстрирует Теппею комнату. Она обычная. Ни кусочка, ни намека на розовое. — Еле отодрал этих голожопых младенцев с луками со стекла. — Ты что… все убрал? — пришла пора удивляться Киеши. — Ты меня недооцениваешь. Больше половины всего выбросил. Если захочешь, можешь потом на досуге в мусоре поковыряться. Вдруг, что розовое захочешь на память оставить, — Ханамия начинает мерзко смеяться. — Кстати, шоколад хочешь? — Теперь я ничего не хочу, — Киеши опускается на диван. Время приближалось к обеду. Драгоценные часы, которые парни могли бы потратить на воплощение в реальность своих фантазий, таяли, как неубранное в морозилку мороженое. Киеши смотрел в темный экран телевизора, не обращая внимания на заброшенные на свои колени ноги Ханамии. — Киеши, а наряд горничной я ведь надевал, — Макото склоняет голову на бок. — Надеюсь, с размером я угадал, — Теппей вздыхает. — Киеши, я снял его не полностью… — Так нравится меня дразнить? — Трусы немного в задницу врезаются, а вот чулки сидят идеально… Киеши скользнул взглядом поверх джинсов Ханамии, живо представляя под ними то, о чем тот болтает. — Хочешь пристегнуть меня к спинке кровати, подложить мне под крестец розовую подушку в виде сердечка и отыметь меня так жарко, чтобы об этом долбаном дне святого кретина у нас остались самые лучшие воспоминания? — Ханамия приподнимается на локтях. — Розовая подушка? Ты же сказал, что все выбросил… — Я недобросовестная горничная… — Накажу… — Киеши подается вперед и страстно целует Ханамию в губы. Праздник удался.