Бог устал нас любить

— Ты, главное, не бойся ничего, — сказал Олег, поправляя многочисленные проводки, в которых я была буквально запутана, — мы будем слышать тебя, а ты — нас. К тому же, тебе нужно всего лишь проверить, на месте ли тот порванный ошейник у собаки. А если нет — то расспросить его насчет него. Ну, и, конечно же, ты помнишь о том, что нужно спросить, возможно ли обучить собаку принести и оставить какую-либо вещь. — Почему не можешь пойти ты? Почему обязательно я? Противные проводки мне жутко мешались, да и перспектива остаться один на один с предполагаемым преступником не казалась мне особо радужной. По началу это казалось мне заманчивым, интересным, словно в кино… А теперь мне просто страшно. Никто не знает, что у него в голове… К тому же, зная нашу технику и мое везение: либо что-то зафонит, либо откажет, либо еще что-то. — Потому что женщинам больше доверяют, следовательно — с ними более разговорчивы, — Кузнецов помог надеть мне плащ. Он был совсем тоненьким, не грел совсем, зато под ним идеально можно было спрятать микрофон, без вреда для качества звука. — К тому же, тебя не жалко. Это я ценный кадр, меня беречь надо… — он заботливо начал застегивать пуговицы на моем плаще, пряча под него провода. — Алина Николаевна, попробуйте что-нибудь сказать, — сказал Соколов, до этого тихо-смирно сидевший на заднем сидении машины и копаясь в ноутбуке. — Что сказать? — почти шепотом произнесла я. Соколов угукнул, поправляя свои огромные наушники, за которые Олег прозвал его инопланетянином. — Выдохни, чего ты такая напряженная? Он же тебя не съест. Это для храбрости, — мой коллега зачем-то обнял меня, а после буквально вытолкнул из машины: — Иди-иди, а то вдруг что, вся машина твоей храбростью провоняет. Стоило мне только выйти на улицу, как меня прошиб холод: как я уже сказала ранее, легкий плащ, несмотря на всю его красоту, не грел — скорее, наоборот. Я ежилась от холода, но даже не имела возможности сильнее закутать в этот треклятый плащ: слишком велик был риск «сбить» проводки прослушки, тогда хоть ори, хоть заорись — никто тебе не поможет. — Алина Николаевна, не стойте на месте. Вы привлекаете к себе внимание, — голос Соколова буквально залился мне в ухо. От того, что наушник был лишь в одном ухе, мне жутко было неудобно. Это как когда у тебя сломался один наушник, и ты от безысходности продолжаешь слушать музыку так. В одно ухо тебе льется музыка, а в другое — шум, гам, звуки людей. Ты постепенно теряешь смысл мелодии, погружаясь в реальность, а любимая песня все идет и идет… — Передай лучше трубку, или что там у вас, Кузнецову. Мне так будет спокойнее. — Говорите шепотом — вы привлекаете к себе внимание. Я вздохнула и закатила глаза. Бурчание программиста меня раздражало. Оно было унылым, скучным, лишенным художественной изюминки. То ли дело бурчание Олега — через каждое слово оскорбление, да еще какое-нибудь художественно вывернутое, или же шутка или подкол. А путь мне все же пришлось продолжить. Сначала до подъезда, проклиная и зиму, и плащ, и свою работу, затем — поднимаясь на третий этаж, И тут меня вновь заколотило от страха. Черт возьми, когда я забирала вещи от Журавлева — я не испытывала такого, хотя на тот момент мне это казалось самым мерзким и отвратительным чувством, которое я испытывала когда-либо. Как же я тогда ошибалась… Лучше бы оно и правда было самым ужасным… Стены подъезда Троянова были исписаны вдоль и поперек. Начиная от оскорблений «Ленки из седьмой» и фразочками вроде «Здесь был Вася», заканчивая целыми предложениями из классики. Интеллигенция прямо. Несут культуру в массы. Читала я эти надписи не то от скуки, не то чтобы справиться с волнением. Как ни странно, это помогало. И даже в некотором смысле действовало успокаивающе: приятно осознавать, что ты ни один такой дебил на белом свете. — Ты не нервничай, — неожиданно послышался голос Кузнецова. — Мы с Соколовым тебя слышим и, если что, примем твою исповедь и споем по тебе литургию. Да, Виталик? — Не забудь черную ленточку мне на фотографию найти, — попыталась отшутиться я. Получилось это, правда, довольно-таки громко: все время забываю о том, что нужно говорить шепотом, а то выглядит это как разговор с самим собой, что ну уж очень подозрительно. В руках я комкала небольшую зеленую бумажку, на которой был написан адрес. Кузнецов, обозвав меня беспамятным одноклеточным, самолично записал адрес Павла, при этом старательно выводя каждую буковку: «А то у тебя мозгов не хватит разобрать мой почти каллиграфический почерк». За это я была ему очень благодарна, так как, перенервничав, я забыла нужный мне адрес. Найти нужную дверь не составило труда. Номера квартир сейчас есть на девяносто процентах дверях. Имелся такой и на двери Паши: небольшие цифры из желтого пластика. Сама дверь была металлическая, графитного цвета. Справа имелся и звонок. Все как у людей. Выдохнув, я нажала на кнопку звонка. Раздалось классическое «Дзынь-дзынь», после чего по ту сторону двери послышались шаги. Он все же дома… Вот черт… В последний момент меня даже посетила мысль убежать, словно хулиган, но было уже поздно отступать. — Алина Николаевна? — он опешил. Явно не ожидал меня увидеть. Особенно если учитывать, что адрес свой он мне не давал. — Да… Паш, мне кое-что нужно выяснить у тебя. Мы с Олегом не смогли до тебя дозвониться. Только, может, позволишь мне для начала войти? Я сегодня одета не по погоде… Олег прыснул. Я едва не отмахнулась от него, как от назойливой мухи. — Да-да, конечно, проходите, Алина Николаевна. Я сделаю вам чай. Давайте я помогу снять вам пальто? — Нет-нет, не стоит. Я так замерзла, что мне кажется, что если я его сниму, то тут же окоченею, — я уже представила его выражение лица, если бы он снял с меня плащ и увидел бы, что скрыто под ним. Еще решил бы, что я террористка и пришла его подрывать. — И сделай, пожалуйста, мне одолжение. Не называй меня на «Вы». Мы с тобой ровесники, вроде. Да и мне двадцать три всего… — Мне двадцать один. Но, думаю, после двадцати разница в два года является ничтожной. Можете… Можешь не разуваться. У меня все равно не особо чисто. Да и вряд ли будет чисто когда-либо, — сказав это, Троянов ушел на кухню. В коридор тут же выбежал Цезарь. Огромная кавказская овчарка приветливо помахала мне хвостом, обнюхивая меня со всех сторон. — Все в порядке, я у него в квартире, — шепотом произнесла я, присев, чтобы погладить Цезаря, а заодно проверить наличие ошейника. — Молодец, теперь проверь, есть ли у собаки ошейник. — Сейчас, — я потрепала пса по холке, внимательно изучая взглядом и на ощупь собачью шею. Но ошейника мною так и не было обнаружено. — Его нет. — Спроси у Троянова, может, он его снял. Просто так кидаться обвинениями… Сама знаешь, чем это чревато… — Ты чего там зависла? — вспомнишь лучик — вот и солнышко. Павел выглянул в коридор, очевидно, ища меня. Правую руку он отчего-то держал за спиной. — Проходи на кухню, я чайник уже поставил. — Я тут Цезаря твоего глажу. Не могу пройти мимо собаки, не погладив ее. Кстати, почему он у тебя без ошейника? Я своему ошейник никогда не снимала… — Да вот, потерял он его где-то… Там же, помнишь, какая проблема была: он порвать его где-то умудрился, я ошейник проволокой скрепил, потому что было лень новый купить. А Цезарь его на днях потерял. Вот теперь и ходит без ошейника. — Алина, уходи оттуда! — прошипел мне Кузнецов. Я растерялась. Неужели мои предположения были верны? И Троянов и есть террорист местного розлива? Что же делать, что же делать… Я готова была метаться из стороны в сторону, не зная руководство к дальнейшим действиям. Хоть Кузнецов и сказал уходить, но это выглядело бы слишком подозрительным и могло бы навлечь на меня большие беды, но никакие «большие беды» не стоили моей жизни! Пусть и короткой и такой никчемной! — Ты знаешь, я, пожалуй, пойду… — я начала медленно пятиться к двери. — Я уже согрелась, да и Олег волноваться будет… А ты нам потом все расскажешь… Время терпит… — я уже чувствовала под лопатками железную поверхность двери и пыталась нащупать дверную ручку. — Никуда ты не пойдешь, — он медленно вывел руку из-за спины. В руке у него был зажат пистолет. Послышался щелчок: Паша снял его с предохранителя. Сейчас ствол был наставлен на меня. Чисто теоретически, я могла бы открыть дверь и выскочить в подъезд, но все это действие нужно производить чуть ли не со сверхзвуковой скоростью, чтобы он не успел выстрелить в меня, а потом еще и добить контрольным выстрелом. А так, если я буду подчиняться ему, то Олег обязательно что-нибудь предпримет, чтобы спасти меня. Тем более, сейчас, когда стало понятно, что он виновен. Иначе не стал бы он наставлять на меня оружие… Боится — значит, виновен. Это как аксиома. — Черт возьми, Алина, что у вас там происходит?! — Кузнецов повысил голос, задав вопрос. Хотела бы я сама знать, что здесь, черт возьми, происходит… Ноги словно стали ватными, в горле пересохло, а в голове был абсолютный туман. Когда на тебя наставлен пистолет, тебе не до философских мыслей. Ты либо хочешь взвыть о пощаде, либо хочешь упасть от страха в обморок. Третьего не дано. — Убери, пожалуйста, пистолет, — попросила я, стараясь справиться с дрожью в голосе. — Я обещаю, что я никуда не убегу. — Нет! Все вы так говорите, а потом уходите! Пока на вас не наставишь оружие, вы не становитесь покорными! — Троянов сорвался на крик. Спокойный и хладнокровный до недавнего времени парень сейчас напоминал мне настоящего психопата. Глаза его покраснели, руки дрожали, да и сам он срывался едва ли не на дискант. — Постарайся не повышать голоса и не реветь. И вообще не выражать каких-либо эмоций. Этот парень явно псих. Мы уже вызвали группу захвата, — произнес Олег. Вот только от его слов мне нисколько не легче. — Иди на кухню. Живо! — приказал он, буравя меня взглядом своих ореховых глаз. Я покорно пошла в сторону кухни. Шла я медленно, чтобы лишний раз не спровоцировать его. Люди с нездоровой психикой не любят резких движений, поэтому нужно быть предельно осторожной. — Садись на стул, — вновь отдал приказ он. Я села, а Троянов сел напротив меня. Я смотрела ему прямо в глаза, в которых пылал огонек ненависти и безумия. Этот огонь отбрасывал искры, которые застывали темными крапинками у края радужной оболочки. — Я вообще-то знаю, зачем ты пришла... — он неожиданно рассмеялся. Правда на здоровый смех это походило мало, скорее, на нечто внезапно вырвавшееся из груди, истерическое и в то же время бессильное. — Вы догадались, что это я их подорвал. Я осознал, что меня найдут, когда Цезарь вернулся без ошейника. И, конечно же, хорошо помнил, как ты уколола палец об него. Кузнецов... он так внимателен к подобным мелочам... Я понял, что ко мне рано или поздно подъедет черная «Волга»*, поэтому подготовился заранее. Но кто же знал, что этот трус придет не сам. Побоялся марать ручки... Послал ко мне девушку... Такую красивую девушку... С тобой и говорить вроде бы надо иначе. Хотя, признаюсь, я ожидал от тебя эмоций — ну там плача, истерик, ждал мольбы и просьб отпустить. А ты стойкая, я бы даже сказал — сильная. Неудивительно, что Кузнецов тебя ценит как сотрудника. Мне лишь одно непонятно — как ты еще не устала от всего этого? Почему ты до сих пор не написала рапорт об увольнении? Тебя держат какие-то моральные принципы? Или что? — он не переставал смотреть мне в глаза. Я ежилась от его взгляда. Уж больно он был глубокий и пронизывал аж до костей. Я сейчас готова была даже душу продать, лишь бы не чувствовать его на себе. — Лучше ответь ему, — произнес Олег. В этот раз он говорил непривычно тихо, словно был расстроен. Это было очень не похоже на него: Олег редко говорил тихо. — Да, — сказала я. — Я ненавижу преступников. И хочу, чтобы они все сидели за решеткой. Троянов усмехнулся и зачем-то погладил ствол. — Когда-то и я таким был… Несмотря на то, что я на два года младше тебя, процесс… мм… взросления у меня начался несколько раньше. А началось все с детского дома. Если ты не знаешь, я сирота. Мать свою никогда не видел, она отказалась от меня сразу после моего рождения. Найти она меня никогда не пыталась, впрочем, как и я ее. Я ее не виню, бог ей судья. В сиротском доме у нас была одна нянечка… К сожалению, я уже не помню ее имени. Помню, что она практически всегда носила черное, а на голове у нее был платок, из-под которого иногда выбивалась седая прядь волос. Она была доброй… Не кричала ни на кого, как другие… В руках у нее большую часть времени были четки. Она их перебирала, что-то бормоча себе под нос. Естественно, многие детишки хотели тоже поиграть с четками, но она им не разрешала. Но когда об этом попросил ее я — четки сразу же перекочевали ко мне в руки. Нянечка рассказывала мне про бога: что он милостив к тем, кто соблюдает его заповеди и жестоко наказывает тех, кто их нарушает. Она рассказывала мне о добре и зле, что можно совершать, а чего нельзя делать ни в коем случае. Когда мне исполнилось шесть, меня перевели в интернат. Дети там были очень жестокими… Они били меня, всячески издевались… Воспитателям было плевать на все это. Пожалуй, им было бы плевать, даже если меня убили бы. Хотя, думаю, они были бы рады — минус один голодный рот. Каждый день я молился и спрашивал у бога: почему он не покарал этих мерзких детей, которые так издеваются надо мной? Почему они остаются безнаказанными?! И тогда ко мне пришло осознание, что бог этого просто не видит! Мир настолько огромен, что одному за ним очень сложно уследить. Поэтому я решил, что стану помощником бога. И буду помогать ему, наказывая виновных. В тот же день я побил одного из мальчишек, что издевался надо мной. По сути, я ничем не отличался от него в те моменты, когда он бил меня. Только он грешил, а я совершал благое дело, ведь я помогал богу. Тогда же я решил, что когда вырасту, то пойду работать в милицию, чтобы наказывать преступников и защищать мирных граждан. Увы, следователем мне стать так и не удалось, зато, благодаря званию сироты, я смог окончить курсы для кинологов. Потом я, конечно, попытался поступить в вуз, но у меня ничего не вышло. Зато тогда я познакомился с Сонечкой… Милой, как тогда мне показалось, девочкой. Голос у нее был мягкий, с переливами, словно серебряный. И фамилия была говорящая — Серебрянская. Она тоже подавала документы в университет, но, в отличие от меня, ей удалось поступить. Мы с Сонечкой начали общаться, даже подружились. А со временем я понял, что она мне нравится. Однажды вечером я позвал ее на свидание. Встречу назначил на улице. Мы с ней просто гуляли, разговаривали обо всем на свете. А затем я рассказал ей о своих чувствах… А она отвергла их! — он повысил голос, перейдя чуть ли не на крик. — Она сказала, что я ей не нужен! Что ей вообще никто не нужен! Наглая, тщеславная девчонка… Самый чудесный и светлый человек, как мне тогда казалась, предал меня. Буквально наплевал в душу, вытер рот и улыбнулся, как ни в чем не бывало. Это был для меня самый настоящий удар. Я не смог выдержать этого. Я достал из кармана нож, который носил с собой везде и всюду еще со времен интерната, и перерезал ей горло. Сонечка стала первой грешницей в моей коллекции. И имя ей — тщеславие. Придя домой, я отбил нюх у Цезаря с помощью молотого перца и хлорки. Я знал, что как только обнаружат труп, нас вызовут на дело, поэтому не хотел, чтобы Цезарь учуял след. Меня бы посадили, а помощнику бога не место в тюрьме. Все было бы хорошо, если бы меня не застукали. Поэтому я и оставил Сонечку лежать там, в подворотне. Так еще и застукал не абы кто, а скандальный владелец единственного в городе гей-клуба! О его скандальности ходили легенды. Он был очень вспыльчив, вспыхивал от любой ерунды. Это был отличный экспонат для моей коллекции — гнев. Я наведался к нему в гости. Этот придурок даже видеть меня не захотел, молча указал на дверь. Его я заколол ножом. Он пытался отбиваться, орал, кричал, оставил мне синяк на руке… Даже полез в ящик стола за пистолетом… Но не успел. Несколько ударов в живот — и он согнулся пополам, забыв думать о чем-то другом, кроме как о собственной шкуре. Я добил его так же ударами в брюхо. Затем забрал из ящика его стола пистолет — он мне пригодится. На шум в комнату, а вернее будет сказать — в кабинет, вбежала его жена. Она кричала, верещала, размахивала руками. Я не смог убить ее сразу. Она ведь не была ни в чем виновата, просто оказалась не в том месте не в то время. Но то, как вызывающе она была одета… Этот короткий шелковый халатик, не прикрывающий ничего… И это явно было не для мужа — я сам видел, что у него на столе было полным-полно разбросанных фотографий с обнаженными мужчинами. И я застрелил ее. Я стрелял впервые в жизни, но у меня это получилось отлично. Видимо, Господь решил мне помочь. Мне не нужны были ни грешники, ни свидетели. Так я помог избавиться богу и от похоти. Чтобы не вызвать подозрений по поводу того, что Цезарь не обнаружил никаких следов, я разбил духи этой блудницы. А я тем временем входил во вкус. Я знал, что бог видит мои старания и с радостью принимает помощь. Я услышал, что в доме престарелых хозяин обирает стариков, забирая у них пенсию, а взамен не предоставляет им ничего. Я направился туда. Но с владельцем мне так и не удалось поговорить: я стал свидетелем ссоры проститутки и ее сутенера, как мне удалось узнать позже. До жути гордая девица, которая, не смотря на свою «профессию», задирает нос аж до звезд и такой же до жути жадный парень, стремящийся загрести себе как можно денег. Хороша парочка, что уж тут сказать. Они стоят друг друга. Они ссорились на почве денег. Ему их не хватало, а она, загордившись, ответила, что она сама вольна выбирать, когда и как ей работать. Я не смог долго смотреть и слушать это — застрелил обоих. Первым выстрелом я хотел прихлопнуть его, но вот что странно: девица успела прикрыть его собой. Следующим выстрелом я добил уже парня. Гибель этой девушки заставила меня задуматься. Я понял, что в нашем жестоком мире ещё остались такие чувства, как взаимоуважение, мораль и, наконец, любовь... Иначе она бы не стала прикрывать своим телом от пули того, кто минуту назад отвесил ей пощечин, а потом оттягал за волосы. Есть все же такое в вас, женщинах, что заставляет вас любить тех, кто над вами издевается. В тот день я закупился алкоголем и пролежал в холодной постели весь день, прогуляв работу, под тихое поскуливание Цезаря... Знаешь, у меня никогда не было девушки. Никогда не находилось той, что приняла бы меня таким, каким я был — чуть грустным, но искренним, незаметным, тихим, но преданным. Как пес. Вот мне и нашлось место среди собак. Может дело в моей внешности, может характере, может в отсутствии харизмы и нежелании обращать на себя внимание... Но девушки всегда видели во мне лишь сухого безэмоционального неудачника. Я лежал в чертовой постели и сверлил потолок, понимая, что ни одна из них не подарит мне свою любовь просто потому, что я ее не заслуживаю, я, обычная тень в серой массе, и не одна из них никогда не будет любить меня настолько, чтоб жертвовать ради какого-то простачка-кинолога своей жизнью. А я был готов на многое, я ненавижу свои привязанности, ненавижу тех, к кому эти привязанности питаю, они мешают мне, мешают быть тем, кто я есть, заставляют с каждым разом натыкаться на одни и те же грабли, вместо того, чтоб оставить в покое! Да, наверное, мне и вправду этого хочется... Покоя... А моя коллекция не переставала пополняться. Вскоре я узнал от Кузнецова о том, что вам удалось арестовать кладбищенского убийцу. Я сразу же навострил уши: знал, что вы больше двух суток не сможете продержать его за решетку, а значит, как только он окажется на свободе, я буду волен делать с ним все, что захочу. Так и произошло. Я перерезал ему горло прямо за углом вашего отделения. Этим я хотел показать вашу ничтожность. Вы не видите убийцу, даже когда он совсем рядом, не говоря уже об отдаленных участках города. Зато я вижу грешников везде. Ведь ты знаешь, что я не простой убийца. Его грехи были очень тяжкими — убийства, черная магия… Но они не подходили ни под один смертный грех. Поэтому я решил назвать его унынием. По сути, я был прав. Ведь, насколько мне известно, он слишком долго горевал из-за погибшей от передоза девчонки… Вышеупомянутого владельца дома престарелых я убил на кладбище. Старушки мне рассказали, что он зачем-то каждую пятницу ходит туда. С ним я не особо церемонился: несколько раз ударил головой о крест и оттащил в сторону. Это был алчность. Эта тварь была не достойна жить, так как он обирал тех, чья жизнь уже подходила к концу и кто со дня на день готов был отдать душу богу. Так же, как он не почитал этих стариков, он не почитал и своих мать и отца. А это самое худшее, что можно представить. Уж мне-то, как сироте, об этом не знать. Ну, и что касается теракта… Этих людей сгубило чревоугодие. Но нет, не тот голод, о котором мы привыкли думать. Этот голод гораздо хуже, чем то, что мы испытываем, не поев. Этот голод по смертям и крови, голод по зрелищам. Таким способом я избавился не только от изголодавшихся, но и от вероотступников: они ведь проводили самосуд над сатанистами… Теми, кто отрекся от истинной веры, выбрав себе в боги козла! О самосуде я знал заранее: лично был знаком с одним из его участников. Сделать бомбу не составило труда — по физике и химии в интернате я имел «пять», к тому же, доступ в Интернет имелся. Цезарь же был давно обучен, поэтому сумку с бомбой донести до нужного места и оставить там он мог. Мой план был чудесным, но... да, этот чертов ошейник! Я так долго был помощником бога, что не заметил страшного греха, отравляющего изнутри мою душу и приносящего, как ни странно, блаженное спокойствие. Да, это была лень, грех невидимый, но беспощадный, подтачиваемый изнутри, и замечаешь его уже слишком поздно. Лень ведет к бездействию, бездействие к унынию, уныние — к депрессии... Но все же я должен закончить свою миссию на земле, — Павел резко приставил дуло пистолета к виску. - Грех должен быть искоренен, да и помощнику бога, как и уличному псу, не место в неволе, — Троянов рассмеялся, но в этот раз голос его был хриплым и надрывным. — Помолись за мою душу, Алина. Мой бог меня уже ждет. Я хотела было рвануться с места и выхватить у него пистолет, не позволив совершить самоубийство, но руки меня не слушались: я не могла даже пошевелить пальцем. Да и стоило ли на самом деле не дать ему погибнуть? Ведь он сам понимал, что собой представляет, и ему было очень тяжело жить с этим. Паша в последний раз посмотрел мне в глаза. В этот раз у него в глазах я увидела не гнев, не безумие, а… горечь? И пустоту, разъедающую нутро. А еще боль, от которой хотелось выть по-волчьи, разрывая грудь и сжимая в безжизненных пальцах остатки рассыпающегося в песок засохшего сердца одинокого и всеми покинутого человека... Он нажал на спусковой крючок и в следующий миг по небольшой кухне разлетелись кровавые ошметки и куски его черепа.