Бог устал нас любить

— Итак, Марат Федорович Богомолов, что вас побудило выпрыгнуть в окно, спасаясь от нашей злой и страшной Алины Николаевны? — с ехидством начал допрос Кузнецов. Богомолов молчал. С интересом изучал стены, которые давно не были побелены, с особым интересом разглядывая вытертое пятно в форме котенка. — Повторяю свой вопрос. Что же вас так напугало, Марат Федорович, что вы выпрыгнули в окно? Подозреваемый снова ничего не ответил. Стал наматывать на палец свои черные волосы, затем зачем-то понюхал и взял в рот одну прядь, пожевав ее. — Богомолов, — Олег наклонился поближе к допрашиваемому, — Если вы не захотите отвечать нам по-хорошему, то придется по-плохому. — По-плохому? — Антихрист склонил голову к левому плечу. А у меня возникло ощущение, что следователь сейчас назовет его дауненком. — Именно. Пальчики в дверь — и расскажешь все, что знаешь и не знаешь. Вон, Алина Николаевна тебе в этом поможет. Она у нас в этом деле чемпионка отдела. Я молчала — ничуть не хуже, чем сам Богомолов. Пусть Олег сам ляпает все, что ему надо — может, он (и подозреваемый, и следователь) идиот, но не до такой же степени. Все же запугивать нам запрещено, хотя этого никто и не соблюдает. Иначе ведь некоторых личностей не разговоришь. — Марат, — встряла в разговор я, — Рекомендую написать вам чистосердечное признание. Это сыграет «за» вас в суде. — За что вы меня допрашиваете? Что вы от меня хотите? — в его голосе слышался страх и испуг. Неужели он думал, что все, что он совершил, останется безнаказанным, ускользнет от правосудия? — Лишь раскаяние в том, что вы совершили. — И вы больше не будете меня мучить? — Если это будет возможно. — Хорошо, — кивнул Богомолов. А Олег впервые посмотрел на меня с уважением — разговорила. И даже без угроз. — Я… — было слышно, что в горле у парня пересохло. Он потянулся к стакану с водой, но я намеренно убрала его в сторону. Нельзя давать преступнику пить во время признания. Иначе он проглотит слова раскаяния вместе с водой. — Это я украл тот лимон в магазине! — взревел Богомолов так, что, наверное, слышало его все отделение. Украл… Лимон… Тьфу ты блин!

* * *

— Так, Богомолова — во временный изолятор. Что бы ты там ни говорила, но не нравится мне этот тип. Нужно его разговорить, — Олег кинул личное дело сатаниста мне на стол. — На, покопайся в нем завтра — тебе все равно делать нечего будет. Ну, здрасьте-приехали! Еще он решать будет, что мне делать и как! — И без всяких там «ну». Пока что тут я начальник отдела. — Простите, Олег Дмитриевич, неразумного холопа, — я поклонилась ему. — Простите, господин! — В принципе, неплохо. Только кланяться нужно ниже. Я шумно выпустила воздух изо рта, сложив губы трубочкой — совсем как курильщик выпускает дым изо рта. Затем я села на свой стул, почувствовав под задницей жесткую поверхность (конечно, мягкий стул забрал себе «начальник отдела»!). — Ну, допустим — я его разберу, — я вытянула руки максимально перед собой, сложив пальцы в замок, — Но что в это время будешь делать ты? — Я? А что я? — Кузнецов плюхнулся на свой мягкий стул (чтоб тебя пружина в задницу уколола!). — А у меня еще много важных дел! Кофе, вон, я давно не пил. А он такой вкусный… — Так пей сейчас, сколько влезет, кто тебе мешает? — Не-е, я же тогда ночью спать не буду. И вообще — чего ты сидишь?! Я аж поперхнулась от такой наглости! Сам, значит, сидит, развалившись на своем стуле, разве что ноги на стол не положил, а мне: «Чего ты сидишь?». Ну, сейчас я ему все выскажу! Сейчас я ему все скажу! Все, что долгие годы копилось во мне, весь яд, который я от него вытерпела. Вывел! — Собирайся домой, поздно уже, нечего нам тут до полуночи сидеть. И тут я начала смеяться. Буквально истерично ржать, размахивая руками и жадно хватая ртом воздух, словно придушенная. Олег даже решил, что у меня эпилепсия и, подойдя ко мне сзади, засунул мне в рот два пальца, но затем брезгливо вытер обслюнявленные пальцы о мои джинсы. Я смерила его взглядом, мол: «Ты что, дебил?», и Кузнецов сразу же отошел от меня. — Все, собирайся, иначе я оставлю тебя здесь. Эта фраза на меня подействовала очень сильно, и я похватала свою сумку и куртку и подскочила к двери. — Прошу, — засмеялся Олег. — Благодарю, Царь-батюшка, — я поклонилась, а затем, матерясь себе под нос, начала отряхивать куртку, подол которой коснулся грязного пола. — Поклон ниже, — мой коллега улыбнулся во все тридцать два зуба. — Обойдешься, — я накинула на плечи куртку. — Ну, обойдусь, так обойдусь, — он пожал плечами и закрыл дверь кабинета на ключ. — Идем, а то еще случится что-то, придется тут до завтрашнего вечера сидеть. — Идем, — я дождалась, пока он вытащит ключ из замочной скважины. Кузнецов отдал ключ дежурному, и мы вышли из отделения. Попрощавшись с Олегом, я принялась искать ключ от машины. Домой не хотелось. До безумия и до дрожи в коленях не хотелось. Уже давно я не чувствовала себя там дома. По-настоящему дома. А теперь еще муж… Пока еще муж. На эти долгие три месяца. Нужно искать новое жилье. Не пойду я ведь назад к родителям. Главное — выдержать все это время. Выдержать…

* * *

— И где ты была? — мой «благоверный» встретил меня у входной двери, уперевшись о стену коридора. — Тебе-то какое дело? — огрызнулась я, скидывая с ног балетки. — Не забывай, что я, пока что, твой муж, — Журавлев хотел помочь снять мне куртку, но я повела плечом, не позволяя ему это сделать. Не нужна мне его забота. Не нужны мне его прикосновения. Не нужны пафос и фальшь. Антон, строящий из себя заботливого муженька, казался мне смешным и жалким. А меня лишь воротило от этого. — Не нужно, Антон. Я не инвалид, сама справлюсь. — Ты сказала мне то же самое, когда мы впервые пошли вместе в кино. Только тогда ты была более ласкова. Я промолчала. Надо же, подхалим, какую ерунду помнит… А я-то считала, что это удел неразумных женщин, помнить все дурацкие события и даты. Сняла куртку, повесила ее на вешалку. Журавлев попытался что-то сказать мне, но я пропустила его слова мимо ушей. — Почему ты не слушаешь меня? — А разве должна? Я очень устала, а тут еще ты со своими разговорами. — Ты мне так и не ответила, где ты была. — К черту в гости ходила. Он тебе привет передавал. — Лин, не смешно. — А я и не шутила. И прекрати меня так называть, раздражает. Я кинула сумку на пол и прошла в комнату. Благо, большая квартира позволяет спрятаться, при этом никого не стесняя. Мне в спину все еще слышалось возмущенное «Мы не договорили!», но я, не обращая на это внимания, заперла дверь. Антон колотил в деревянную поверхность, но я в ответ на это включила телевизор на первый попавшийся канал. Там уже шло какое-то ток-шоу об анорексии. Ну, отлично, всю жизнь мечтала посмотреть. — Алина, впусти меня! Алина! — мой «муженек» не успокаивался, наоборот, казалось, только больше злился и бесновался. — Что тебе от меня нужно? — я не выдержала всего этого и отперла дверь. — Чтобы ты мне ответила, почему ты пришла домой так поздно. — А ты мне не отец, чтобы я перед тобой отчитывалась, — я попыталась захлопнуть дверь, но рука Журавлева не позволила мне это сделать. — Алина, — он переступил порог комнаты, несмотря на мои возражения. — Мы с тобой друг другу все же не чужие люди. Я просто хочу с тобой поговорить, а ты ерепенишься, как не знаю кто. Еще вчера начала психовать, на развод зачем-то подала. Зачем-то?! Он что, совсем не отдает себе отчета, как он что делает и что говорит? А теперь у меня спрашивает, почему я подала на развод! — Да? Не чужие? Тогда у нас с тобой разные понятия о близких людях. Ты своими подозрениями и вечными расспросами сам же все и разрушил, а теперь говоришь что-то обо мне. Знаешь, я давно уже перестала хотеть приходить сюда после работы. А домом это место назвать у меня и вовсе язык не поворачивается. — Так что же тебя здесь держит? — насмешливо спросил Антон. Всем своим видом он показывал свое превосходство надо мной. В мутноватых глазах, фальшиво сияющих от лже-заботы, так и читалось: «Ну, и куда ты пойдешь? К родителям, что ли? Охота на другой конец города тащиться?». — И правда, что ничего, — я кинула пульт от телевизора, что до этого держала в руках, на диван. А затем отодвинула Антона в сторону и вышла в коридор. Журавлев не то хмыкнул, не то усмехнулся. А где же та, черт возьми, забота, которой он пытался окружить меня совсем недавно? Все растворилось в этой усмешке — она словно сорвала маску фальши и лжи. И сейчас, некогда любимый мне человек, стал еще больше ненавистен. И с каждой секундой, что я находилась рядом с ним, чувство отвращения росло. Я обула кеды, зашнуровала их, а потом надела на себя куртку. Левый карман что-то отяжеляло. Ключи. Недолго думая, я достала из кармана обе связки, — ключи от машины и от квартиры, — и положила их на обувную полку. — Лин, ты ведь не собираешься и правда уйти? — он снова нацепил маску заботливого муженька. Я даже слышу, как звенят бубенчики.* — А разве я сказала, что правда собираюсь остаться? — я застегнула куртку. — Может, хоть скажешь что-то мне напоследок? Нащупав в кармане джинсов рублевую монету, кинула ее в «мужа». — Узнаешь себе цену — вернешь сдачу.** И я ушла. Нет, совсем не как в кино — не хлопала дверью, не сползала по стене… Мягко закрыла дверь и спустилась по лестнице. И никто следом за мной не бежал — видимо, Антон заботливый только на словах. Внутри пустота. Теперь я свободна.

* * *

Уже было темно. Небо почернело, сероватым цветом светился двурогий месяц, который на эту ночь покинули звезды. Вдоль дороги горели редкие фонари, освещавшие путь. В эту ночь, когда на улице было так пустынно, их тусклый свет освещал дорогу лишь мне. У меня мерзли руки. Я пыталась натянуть рукава куртки как можно сильнее на ладони. Сев на лавку, начала выворачивать карманы в поисках мелочи. Сорок пять рублей… На такси не хватит… Общественный транспорт уже не ходит. Да и к кому идти? К родителям ведь не заявишься среди ночи, да еще и без звонка. Мобильного у меня с собой не было, впрочем, как и документов — сумка осталась в квартире. Можно было бы, конечно, пойти на работу и переночевать в своем родном кабинете, но, повторюсь — на такси не хватило бы, а до первой маршрутки я околею. То же самое было бы, если бы я пошла пешком — на утро нашли бы только мой хладный труп. Я взвесила в руке монетки и еще раз осмотрелась по сторонам. Слева от меня был ларек. Туда-то я и пойду. Ларек был еще открыт. За мутным и грязным стеклом горел свет. Я робко постучалась в окошко, и мне его сразу же отворила сонная женщина лет сорока с пережженными дешевой краской блондинистыми волосами. — Чего надо? — спросила она. Я, размышляя, рассматривала ее. Дешевая косметика, ресницы, слипшиеся от туши, размазанная ярко-алая помада, на скуле замазанный тональником синяк… Видимо, муж бьет. Иначе не могу объяснить происхождение синяка. — Ты думать пришла или покупать? Чего надо? — Дайте пачку сигарет. Не курила двадцать три года, надо же хоть раз попробовать… Женщина брезгливо осмотрела меня, видимо, приняла за пьяницу или наркоманку, которая себе даже сигарет нормальных купить не может. — Тебе каких? — Самых дешевых. — Тридцать восемь рублей, — она кинула на блюдце с отбитым краем пачку «Оптимы». Я забрала сигареты и высыпала ей всю свою мелочь. — И коробок спичек. — Еще рубль. — Тут сорок пять. Сдачи не надо. Я забрала свои «покупки» под ее укоризненный взгляд. Теперь я в ее глазах стала еще и попрошайкой, раз расплатилась мелочью. Как будто тут мало тех, кто еще хуже меня… Да вот только взглядом дыру прожигают лишь во мне. Сев на лавку, на ощупь содрала прозрачную пленку с пачки и кинула в урну — я же все же приличная девочка. Хотя какая там приличная… Все приличные давно спят дома, в обнимку с мужем или плюшевым мишкой, а не сидят в парке на лавочке, пытаясь открыть дешевые сигареты. Вскрыв пачку, достала одну сигарету и чиркнула спичкой. Ярко-оранжевый огонек вспыхнул на самом ее кончике, осветив мои руки, на которые не попадал свет фонарей. Я поднесла огонек к сигарете и та мгновенно затлела. Задув спичку, как я любила делать в детстве, выкинула в мусорку и ее. Я обхватила губами жесткий фильтр и затянулась. Дым неприятно заполнил рот и мне пришлось откашляться. Серебристый дым вился, как кобра под дудочку индуса. Я сделала еще одну затяжку и вновь закашляла. Рядом со мной кто-то сел. Неужто за шлюху приняли? Вот этого мне только не хватало… Не для вас мама цветочек растила. — Не пристало девушке курить. — А то, что я сижу ночью одна в парке вас не смущает? — стряхнув пепел с сигареты, поднесла ее к губам, но не затянулась. Едкий дым резал глаза, отчего они слезились, от запаха табака болела переносица, но мне было плевать. — Не похожа ты на человека, который много курит. Неужто в первый раз? — Да, первая затяжка. Так смешно — все попробовали курить еще в подростковом возрасте, а я вот… — я хрипло засмеялась — от дыма мой голос немного охрип. — Сколько тебе лет? — Двадцать три. Незнакомец что-то поставил на скамейку. Судя по брякнувшему звуку — жестяная банка. — И что же вынудило такую прекрасную девушку закурить? — Есть одна мразь. Попрекает меня тем, что я живу в его квартире. А я взяла и ушла. Даже вещи собрать не успела. Надеюсь, что нас скоро разведут, — не знаю, зачем я стала изливать душу перед незнакомым человеком, но веяло от него чем-то родным. Чем-то из-за чего можно довериться. — И куда ты теперь пойдешь? — К маме. Если она меня, конечно, пустит, — я взяла банку, которую он поставил на скамейку, и отпила из нее. Кола. А я думала, что будет пиво… И почему-то эта кола казалась мне вкуснее, чем все те дорогие вина, которые так часто приносил домой мой муж. — Пойдем со мной, Журавлева. Иначе точно ты тут околеешь.