Бог устал нас любить

— Фамилия, имя, отчество, — произнесла я, положив на стол диктофон. Зеленые стены допросной не успокаивали, а наоборот, раздражали. — А то ты не знаешь, — он усмехнулся, сложив руки, закованные в наручники, на груди. — Представься, — во второй раз потребовала я, едва сдержавшись, чтобы не повысить голос. — Литвинов Вилор Сергеевич. — Год рождения? — 1997. Алина, может, хватит задавать вопросы, на которые ты и так знаешь ответ? Я пропустила этот вопрос мимо ушей. Все по нормам проведения допроса подозреваемого. Хотя, есть то, что я забыла: уважительное отношение к подследственному, у нас сейчас абсолютное панибратство. За это можно и выговор от начальства получить, все же презумпцию невиновности никто не отменял. Пока вина не будет доказана — никто не имеет права называть его убийцей. — Ты знаешь, за что тебя арестовали? — До меня и с первого раза доходит, — огрызнулся Литвинов. — Признаешь ли ты свою вину? — Да. Все равно бежать уже некуда. — Расскажи, как все было. Литвинов рассмеялся, вскинув голову к потолку. Секунду назад он признал свою вину, что же происходит теперь? Истерика ли это? Игра на моих нервах? Банальное издевательство? Или все же он таким образом тянет время? — Вы уверены, что готовы это услышать, госпожа следователь? Все же это история не для слабонервных, мне жаль ваше сердечко, — усмехнулся он, нахально смотря на меня пустыми серыми глазами. Нет, это не мой Вилор. Это чужой человек в его теле. Он насмехается надо мною, относится ко мне с презрением. Даже взгляд его пуст. Глаза моего Вилора наполнены теплотой и любовью; он пережил не одну трагедию, но не утратил веру в жизнь. А этот человек опустел. Он потратил всего себя на боль, злость и месть, в нем не осталось ничего светлого. — Я выдержу. — Ну, тогда я начну с самого начала, Алина Николаевна. Когда мне было пять лет, меня из-за какой-то ошибки с документами перевели в интернат на год раньше, чем сверстников. Меня там сторонились. Ныне я и сам не могу понять, что во мне было не так, что сделало изгоем пятилетнего ребенка. Будучи вечно забитым в угол, тяжело найти друзей. Но мне удалось. Один раз мальчик, из ребят постарше, разогнал моих малолетних обидчиков. На тот момент ему было двенадцать. Он рассказал мне по секрету, — он помощник бога! А раз он помощник бога, то обязан следить, чтобы ни одна невинная душа не страдала. А еще подарил мне крестик, — Вилор расстегнул верхние пуговицы на рубашке и показал мне нательный крестик, висящий на красной нитке. — Его звали Павел Троянов. По моей спине пробежал холодок от упоминания имени ныне покойного кинолога, который оказался тем самым неуловимым убийцей. Литвинов тем временем продолжал: — Я дал Паше обещание, что приду ему на помощь, как только она ему понадобится. Он тогда рассмеялся. Какая, казалось бы, помощь от ребенка?.. Но он ошибался. О, как глубоко ошибался! Прошло больше десяти лет, и он вспомнил обо мне. Когда Паша стал совершеннолетним, он хотел забрать меня из интерната, — ведь мы уже много лет были неразлучны, — но ему отказали. Несмотря на то, что государство выделило ему жилищную площадь и он имел худо-бедный достаток — отказ обосновали тем, что нечего портить мне жизнь, с ним я загнусь, а в интернате хоть какие-то условия есть, да и, к тому же, в живых был мой родственник — дядя, хотя о его местонахождении ничего не знал. Дядя забрал меня через три года, когда мне было пятнадцать. Он сразу дал понять, что я ему не нужен — ему нужен лишь бизнес и недвижимость моего отца, и если я хочу жить как все — я должен буду в шестнадцать лет переписать все наследуемое имущество на него. Я согласился. Ни тогда, ни сейчас мне это не нужно. Это он гнался за деньгами, а для меня это лишь бумажки. Отношения с дядей у меня не клеились — относился он ко мне не лучше, чем к скоту. Пусть. У меня зато были вкусная еда и собственная теплая постель. Позже дядя выделил мне простенькую работу, за которую, конечно же, не платил. Было лишь одно хорошее, что он для меня сделал — помог мне поступить. Несмотря на все мои заслуги в учебе, без денег я никому был не нужен. Дядя, скрипя сердцем и зубами, выделил необходимую сумму для того, чтобы меня приняли в медицинский. Этим он, фактически, подписал себе смертный приговор. Я тебя обманул, Алина, когда сказал, что хочу стать педиатром. А ты по своему незнанию и повелась. Педиатры учатся меньше, чем остальные врачи, и с первого курса у них факультет «педиатрия». А тебе я сказал, что только думаю над этим. Моя настоящая мечта — работа хирургом. Я также частенько проходил практику в морге, мне даже позволяли самому делать надрезы на мертвых телах, поэтому мне было известно, куда наносить смертельные удары. После возвращения из интерната я первым делом отыскал соседку-старушку, что приютила меня до приезда органов опеки, лишь для того чтобы просто сказать «спасибо». Она ведь даже передавала мне конфеты и фрукты в интернат, несмотря на то, что сама воспитывала осиротевшую внучку — Лену. Леночка… Самое прекрасное создание, которое я когда-либо встречал. Тогда ей было четырнадцать – на год младше меня. Она помнила, как мы дружили в детстве — при встрече первая кинулась мне на шею. Она, как и ее бабушка, называла меня Витей. В детстве она не могла запомнить мое имя, а затем уже привыкла. Лена помогла мне не сойти с ума от соседства с жестоким и равнодушным по отношению ко мне дядей. Я называл ее своей спасительницей, своим ангелом-хранителем… А она лишь заливалась лучезарным смехом, щуря небесно-голубые глаза. Леночка, моя Леночка! Сколько мы вместе пережили! Ей одной только было до меня дело. Она никогда меня не осуждала за ненависть к дяде — знала, что это небезосновательно. Мы могли утешать друг друга, обнявшись и гладя по волосам — просто так, без слов. Прикосновения дают больше, чем слова — они могут быть лживыми. Ты, наверное, думаешь, что мы были друг для друга первой любовью. Но ты ошибаешься. Мы были близки, как брат с сестрой, но ни о какой любви не могло быть и речи — брату нельзя любить сестру, как и сестре нельзя любить брата. А потом я заметил, что с Леной происходит странное: она стала говорить всякую ерунду, зрачки были расширены даже на свету, вместо платьев она стала носить джинсы и свитера с длинными рукавами. Да и из дома Лены стали пропадать вещи. А еще она говорила мне что встретила человека, в которого влюбилась. Ему уже было под тридцать. Конечно, я не был в восторге от этого, но перечить Леночке я не мог — это ее жизнь, и только она решает, что и как делать. О том, что она подсела на иглу, я узнал позже, от нее самой. Она показывала мне исколотые вены и горько-горько плакала, говорила, что хочет прекратить, но тогда он разлюбит ее. Он — это ее возлюбленный, как я понял позже. Однажды Лена пришла ко мне и попросила спрятать ее дневник, — на случай, если с ней что-то случится, — и отдала мне розовую тетрадку. Я ее использовал, чтобы хоть немного приостановить следствие и запутать вас еще больше. Когда собака бегает вокруг запутанных веревок, рано или поздно они перевяжут ей лапки, и она упадет. Но что-то я отвлекся… Лена сказала, что решила покончить с наркотиками. И обняла меня крепко-крепко. В последний раз. Ее нашли мертвой в собственной квартире. Патологоанатом сделал вывод, что это передозировка наркотиками. Но я не мог поверить! Я знал, что она хочет завязать! Она не сама, это он ей вколол двойную дозу! Я настоял, чтобы Лену похоронили на нашем кладбище. Дядя долго сопротивлялся, но я ему напомнил, что по документам я являюсь владельцем, и он уступил. Также я упросил его оплатить похороны. Но честная старушка продала квартиру и вернула ему все до копеечки, а сама отправилась в дом престарелых. Я присутствовал на похоронах моей Леночки. Ее облик в гробу до сих пор стоит у меня перед глазами. Не могу сказать, что в гробу она выглядела как живая — не хотелось ее обнять как прежде, я даже в лоб поцеловал ее с трудом. Я осознавал, что ее больше нет с нами, и от этого было еще больнее. После ее похорон я словно сошел с ума: без устали листал ее дневник, вчитываясь в каждую строку, искал имя. И все же нашел. Велиар Громов. Страницу, где указано его имя, я вырвал, а сам дневник спрятал в собственном доме на чердаке. По началу я не хотел мстить. Я желал лишь одного — посмотреть в глаза этой мрази, что отобрал у меня моего ангела. Но с каждым днем без нее боль внутри все росла и росла… И вскоре я уже жаждал мести. Я знал об этом гаде все: где он живет, где работает, на ком женат, даже что он ел на завтрак. Вот так ирония — он был владельцем дома престарелых, куда ушла бабушка Лены. Теперь я знаю не понаслышке, каково это, жить рядом с человеком, что лишил тебя близких. Одно лишь останавливало меня — Громов был отцом новорожденного ребенка. Я долго вынашивал план мести, пока однажды обо мне не вспомнил Паша… — Вилор неожиданно прервался. — Можно мне воды? В горле совсем пересохло. Я налила из графина в стакан питьевой воды. Литвинов мгновенно осушил его и вытер рукавом мокрые губы. Я посмотрела ему в глаза. Если во время рассказа о Леночке во взгляде промелькнуло что-то человеческое, больное и застарелое, оставшееся от моего Вилора, то сейчас глаза убийцы вновь пусты, словно стеклянные. Парень мотнул головой и продолжил: — Паша позвонил мне поздно вечером, ближе к полуночи. Голос его дрожал, то и дело он всхлипывал… Он плакал? Или был в истерике? Я не смог разобрать. «Вилор… Миленький… Я, кажется, человека убил…», — почти шепотом произнес он. «Где ты находишься? Я сейчас приеду!», — я все еще помнил об обещании, данном мною еще в детстве, посему не мог послать Пашу на все четыре стороны. Ехать… вернее, идти, было совсем недалеко, буквально на соседней улице, рядом с домом Лены. Еще издали я услышал всхлипы своего старого друга. Паша сидел прямо на асфальте, а рядом лежала убитая им девушка. Я ее сразу узнал в свете уличных фонарей — именно она подходила ко мне утром того же дня, показывая уголовное дело об убийстве Леночки. Моей Леночки! Признаюсь, мне очень даже льстило, что этим занялась наша уважаемая уже полиция, но тот факт, что его будет расследовать эта взбаламошенная — меня не радовал. Она могла только сделать только хуже и отпугнуть Громова. А потом пришла ты и задала тот самый вопрос: «Восемнадцать есть?» Дальше вы уже разбирались между собой. А я сказал, что не здешний. Ведь не соврал — я живу не в этом дворе, просто воспоминания не давали мне покоя, — я прекрасно помнила тот день. Соня Серебрянская, моя практикантка, что занялась самовольством и начала допрашивать подростка. Я тогда очень злилась по этому поводу. А ночью ее нашли мертвой. — Паша рассказал мне, что он полюбил эту девушку, а она отказала ему — ей никто был не нужен, она решила пройти свой путь в одиночку. Паша вспылил и перерезал ей горло перочинным ножом — он с ним не расставался, ведь это был мой подарок — его единственного и лучшего друга. Лицо некогда симпатичной девушки было обезображено предсмертной гримасой, на нем застыла маска смерти. Но мое внимание привлекло другое. Папка! Та самая зеленая папка! «Она хотела допросить свидетелей, — всхлипнул Павел, — она стажер в полиции. Была…» Я забрал папку из рук мертвой девушки и заставил Пашу снять куртку, испачканную кровью, — ее мы впоследствии выбросили в мусорный бак, который, к тому же, подожгли. А сам я снял куртку и отдал другу, хоть она и была ему коротковата — при шоке человека необходимо укутать. Затем мы увидели свет фар. Мы сбежали, как последние трусы, да еще и всю дорогу оглядывались — вдруг за нами идет кто-то. Мы знали, что нам ничего не сойдет с рук, тем более нас видели. Придя к Паше домой, он, едва ли не рыдая, отбил нюх своей собаке с помощью красного перца. После меня собака была для него самым дорогим существом на свете. Да и ты знаешь, что он работал кинологом. Через час Паше и правда позвонили, и он, взяв Цезаря, отправился на дело. Но, конечно же, все обернулось провалом. Мой друг не только имел доступ к полицейским сводкам, но и водил дружбу с вашим Олегом. К вечеру мы уже знали, кто нас видел. Владелец единственного в нашем городе гей-клуба. Паша поморщился и назвал его развратником и грязным грешником. Но все же мы отправились в дом этого… хм… владельца. Я уже не помню ни его имени, ни фамилии. Мы пошли «на дело» вдвоем. Паша показал в глазок удостоверение, и жена владельца пустила нас в дом, хоть и возмущалась: «Мы же уже разговаривали со следователями!». Меня представили как помощника следователя, а эта курица и поверила. Мозгов у нее было не шибко много, да и выглядела она как шлюха. Паша назвал ее «блудницей». Мы прошли в кабинет владельца. Пока Паша отвлекал его разговорами, я подкрался сбоку и заколол его ножом. Я видел, как рука владельца потянулась к ящику стола, как только он заметил блеск обнаженной стали. Но он не успел — я оказался быстрее. Когда он бился в агонии, издавая предсмертные рыки и хрипы на весь дом, плюясь собственной кровью, я открыл тот самый ящик стола. Там был пистолет, который я решил забрать с собой — нам он еще понадобится, раз мы решили пойти по скользкой дорожке. В вузе у меня есть военная кафедра, поэтому начальные знания об оружие я имею и даже умею с ним обращаться. Я проверил наличие патронов. Полностью заряжен. И тут в кабинет забежала жена убитого мною. Увидев мужа в крови, лежащего на столе, она завизжала. Недолго думая, я снял пистолет с предохранителя и выстрелил в нее. Та сразу же упала замертво. Я не знаю, как мне удалось попасть с первого раза ей прямо в сердце, наверное, кто-то там, наверху, был все же на моей стороне. Она не жилец, скончалась почти сразу же. Да и муж ее тоже, хоть и бился в конвульсиях. Все же я знал, куда бить. И тут настала очередь Паши давать мне обещания. Он лепетал о том, что возьмет всю вину на себя, что готов прямо сейчас пойти сдаться… Но я не позволил. Мы уже прошли слишком большой путь, чтобы отступать, да и не хотелось мне, чтобы мой лучший друг, герой моего детства, оказался за решеткой. Мы покинули место преступления, предварительно разбив духи девушки — было бы подозрительно, если бы собака не взяла след во второй раз. По дороге домой Паша все продолжал клясться мне в вечной преданности. По сути, мне ничего не надо было от него — делал я это не ради награды. Все же я был перед Пашей в долгу, тянувшегося из самого детства. Мне необходимо было лишь одно — найти Громова. Я не терял надежду разбудить в нем что-то человеческое, совестливое… А уже потом отдать его правосудию. Хотя я и догадывался, что за человек этот Громов — в любой момент он мог прихлопнуть и меня. Поэтому я попросил Пашу помочь мне. Я отдал ему трофейный пистолет, а сам спрятался в доме престарелых. Но там снова оказались вы, господа следователи! На этот раз вы со мной даже поговорили. Алина Николаевна, а вы ведь узнали меня. Но я отрицал все. Я также дал вам жирный намечище, но вы и слушать не хотели подростка, хоть ты и делала записи в блокноте. Пока я с вами разговаривал, Паша ползал на животе, словно заправский киллер по территории дома, боясь, что вы найдете его. Ваше присутствие и правда ломало нам все планы. Но когда вы наконец ушли, я все же подобрался к Громову. Он насмехался надо мной, называл «шлюшкиным женихом», осквернял честь моей Леночки. Да и о ней самой отзывался нелестно. Я не выдержал и дал Паше условный знак. Он выстрелил, но, как назло, промахнулся! Пуля угодила в стену. Громов откровенно заржал и ушел, сказав, что у него нет времени на разборки с малолетками. Паша начал извиняться, ругать себя, что промахнулся. Я отобрал у него пистолет и решил подкараулить этого Велиара на улице. Но мне вновь помешали. Помнишь ту ссорившуюся парочку, которую вы пытались разнять? К тому моменту они все еще продолжали ругаться. Парень тягал девушку за волосы, оскорблял по всякому. А она, в свою очередь, кричала, что хочет «завязать» и начать новую жизнь. Я сразу вспомнил свою Леночку. Она тоже хотела все закончить, но эта скотина убила ее! Я наставил пистолет на парня и сказал, что если он не отпустит девушку, я выстрелю. Но он лишь послал меня. И тогда я все же нажал на спусковой крючок. Но… В последний момент девушка закрыла его собой, пуля угодила в нее. Она упала на колени, зажимая руками рану и выплевывая изо рта кровь. Совсем как моя мама когда-то… Парень застыл как вкопанный. Мне ничего не оставалось, как застрелить и его. Эта девушка была единственной, кого мне было жалко из убитых мною. Позже я узнал, что она была проституткой. Кто-то пожалеет, кто-то — осудит. Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Тот парень ведь был ее сутенером, ты знаешь? И она прикрыла его собой от пули… Что это было? Стокгольмский синдром? Или же она так была преданна ему? Любила, быть может… Она единственная из всех, кто не заслуживал смерти. Пусть она и была шлюхой, она готова была пожертвовать собой ради другого. Она была человеком, а не мразью в человеческом теле. После этого Паша отправился домой, сказав, что он хочет побыть один. Мне тоже было необходимо побыть одному. Я пришел к Лене на кладбище. Сторож по началу не хотел меня пускать, грозился рассказать все дяде, но мне удалось его уговорить. Я рассказывал Леночке… вернее, холмику земли, под которым она покоилась, что все мои старания отомстить за нее провалились. На следующий день Паша пересказал мне разговор с Олегом: твой коллега смеялся над твоей версией о том, что мотив для убийств — грехи убитых. От одной только мысли об этом у Паши загорелись глаза — с детства будучи очень религиозным человеком, он осознавал, что совершает грех, и каждую секунду искал возможность для того, чтобы оправдать себя. К тому же, в ту же ночь было совершено убийство на кладбище, к которому мы были непричастны. Я подумал, что это отличный шанс для нас. Зная, насколько ленива наша полиция, она, найдя одного убийцу, и думать не захочет о том, что может быть еще маньяк, да не один, а целых два. После этого разговора мы не видели с Пашей больше недели. Зато через пару дней к нам заявились вы, Алина Николаевна, собственной персоны! Да не одна, а на пару с Олегом Дмитриевичем! Вы о чем-то говорили с моим дядей. А я, сколько ни старался, так и не смог понять, о чем разговор. А потом ты пришла ко мне на кухню… Ты предложила мне помочь. Помочь! Мне! Фактическому слуге своего дяде, который только и делает, что обслуживает его и подтирает за ним грязь! Помочь мне! В тот момент в тебе я увидел человека. В тот момент я мог даже влюбиться в тебя. А еще ты пообещала, что ничего не расскажешь моему дяде. Алина-Алина… Ты даже не понимала, что в тот момент ты играешь против себя… О новом убийстве Паши я узнал уже из СМИ. Сам Паша сказал, что совершил его лишь затем, чтобы запутать следствие окончательно. Тем более, что убитый был подозреваемым в убийствах на кладбищах. Я тогда жестоко обругал своего друга: когда у вас был подозреваемый, вы бы оставили это дело в покое и следили бы только за ним, а теперь, когда его самого убили, круг подозреваемых расширился, а это было против нас. Мы настолько сильно разругались по этому поводу, что не общались несколько месяцев. А потом я вспомнил о Паше сам. Вернее, мне понадобилась его помощь. Все это время, что мы не виделись, я продолжал изучать подробнее Громова. К тому моменту мне уже хотелось разорвать его в клочья. Но эта мразь была чересчур педантична и продумана, что каждую минуту с ним рядом кто-то да находился. Но мне удалось вычислить одну важную вещь. Каждую пятницу он ходил на кладбище. На наше кладбище! Мне необходимо было, чтобы кто-то отвлек сторожа, пока я разделаюсь с этим чудовищем. Паша согласился мне помочь. Когда дело было сделано, он попросил меня отдать ему пистолет, мол, все равно ты уже отомстил, а мне он еще пригодится. Я отдал. И лишь потом с ужасом понял, зачем. Я приказал ему напоить смотрителя, представившись сыном армейского сослуживца, а после подделать некоторые записи в тетради. Дядя наказал сторожу вести записи, когда кто-то пришел, а когда — ушел. Дописав пару лишних, мы бы скрыли и свое присутствие, и присутствие Громова. По дороге Паша рассказал мне, что вы нашли нового подозреваемого в кладбищенских убийствах! Я лишь стиснул зубы от этого известия. Снова не вовремя! Но отступать было уже некуда. Глупо было бы не воспользоваться моментом. Кто знает, вдруг завтра этому Велиару уже будет не до кладбища. Я нашел этого гада рядом с могилой моей Леночки. Ему еще хватило наглости прийти к ней! И даже принести ей букет белых роз! Ее любимых… Каждая клеточка моего тела в тот момент была наполнена ненавистью. Ее было столько в моем сердце, что оно готово было разорваться, попади туда еще хоть одна капля. Я схватил с земли здоровенный булыжник и оглушил его по затылку. Убийца Лены упал на землю. Он был без сознания, но живой. К сожалению. Тогда я схватил его за волосы и потащил к кресту. Я действовал, как сумасшедший: что есть силы бил его виском о Ленин крест, пока, наконец, половина его лица не превратилась в сплошное кровавое месиво. Забавно, не правда ли: убийца убит на могиле своей жертвы? Я оттащил его за крест. Не хотел, чтобы это чудовище даже лежало там. После убийства я со всех ног понесся в полицию. Я рассказал вам, что видел его! Таким образом я пытался отвести от себя подозрения. Ведь я видел его еще живым, да и смотритель до ужаса пьяный, не может ничего ни подтвердить, ни опровергнуть. Но, видимо, от нервного перенапряжения и стрессов у меня случался приступ эпилепсии, поэтому договорить мне не удалось. Но своей цели все же я добился — по делу я проходил как свидетель, да еще и в доверие к вам вбился! Алина, ты ведь доверяла мне, словно знала меня не один год! Дети не умеют врать, этим принципом ты руководствовалась? Следующим днем я узнал от Паши, что виновный в ритуальных убийствах мертв. И даже знал, что женщину, отравившую его, уже посадили. Одно лишь мне было непонятно: мотивы. Что ей сделал этот парень? Она кричала то о «грязном почитателе дьявола», то о безудержной любви к Олегу и жертве ему… Лживая старая сучка. Она даже не способна придумать мотив: кидается из одного в другое. А еще очень падка на мужчин. Паша рассказывал, что и он не был обделен вниманием Светика, как она себя называла. Ей бы я всадил в лоб всю обойму, повезло ей, что вы посадили ее раньше. Да и мерзка она мне, ты ведь помнишь, как она относилась ко мне тогда, когда мне поплохело? Презрение, брезгливость, равнодушие — и все в кучу. Мне ее ничуть не жаль, пусть даже я не убил ее собственными руками. Надеюсь, ей воздастся по заслугам. А насчет Громова… Мне все было мало. Я хотел не только показать вам вашу же беспомощность, господа следователи, но и подействовать на нервы его женушке. Я подложил ему в почтовый ящик записку, отпечатанную на компьютере: «Я убийца твоего мужа, и я буду на его похоронах». Вы, конечно же, бросились искать убийцу среди пришедших на похороны, но даже подумать не могли, что это будет работник кладбища. Кстати, именно в тот же день Паша посоветовал мне… хм… охмурить тебя, влюбить в себя. Это обеспечило бы мне не только алиби, но и защиту лично от тебя, если вдруг следствие выйдет на меня. Я предложил Паше пойти тем же путем, но он лишь рассмеялся: сказал, что на него и так никто даже не посмеет подумать. И знаешь, я ведь до последнего надеялся, что ты меня на самом деле любишь, а не на словах, но все надежды разрушились, когда ты не убрала пистолет, даже увидев мое лицо. Ты лгала мне, Алина. Лгала, что любишь. Это была жалость, привязанность, желание заботиться о ком-то и быть любимой, может, даже материнский инстинкт, но никак не это чувство на букву «л». Так и должно быть. Не дающий ничего, не может получить что-либо взамен, а я тебе любовь не дарил. Но зато через тебя мне удалось провернуть много разных штук. Например, заполучить дело об убийстве моих родителей. Всю жизнь я жил с каким-то странным чувством. Я не могу сказать точно, где оно жило: в сердце, в желудке, в голове… Оно, казалось, заполняет все мое тело. И когда не стало Леночки, я начал ощущать его все острее и больнее. С убийством Громова оно понемногу затихло, и тогда мне стало ясно, что это было за чувство. Месть. Я одержим местью, Алина. Я не могу больше жить, не мстя никому. Родители, Лена… Их отобрали у меня! Я ничего не смог сделать, не смог спасти! И теперь я хочу хотя бы отомстить, чтобы каждый, кто виновен, получил свое. Ты ведь уже не маленькая, знаешь, что каждый получает по заслугам. В тот день, когда я получил доступ к полицейскому архиву, в тот самый день, когда нас «застукал» твой коллега и пригрозил тебе Уголовным Кодексом, произошла еще одна вещь. Ты знаешь, о чем я говорю. Паша позвонил мне утром и сказал, что хочет завершить свое дело, закончить работу «помощника бога», сегодня он доделает последнее. Я сначала не понял, о чем он говорит, но потом мне стало ясно. На всякий случай он поблагодарил меня за все: за нашу дружбу, за то, что не раз спасал его и даже за… А насчет этого «за…» он сказал мне, чтобы я не волновался: в случае чего он возьмет всю вину на себя. Вечером я пришел к нему домой. Паша был сам не свой, на столе стояла початая бутылка водки, в комнате жалобно скулил закрытый Цезарь. Увидев меня, он расплакался и все рассказал. Именно он стал виновником того теракта. Паша не мог оставить без внимания массовый самосуд. «Таким образом, я убью сразу двух зайцев, причем в прямом и переносном смысле: и паршивых овец, и изголодавшихся по крови и зрелищам». А еще он плакал по другому поводу: он так больше не мог. Слишком тяжело было жить человеку, когда он виновен в смерти других. Да и роль «божьего помощника» оказалась слишком тяжела, непосильна ему. Он обнял меня в последний раз, снова поблагодарил за все, попросил заботиться о Цезаре и пожелал счастья. «Уже ничего плохого не произойдет. Тебя никто не посмеет обвинить в этих убийствах. Я свой долг выполнил, дальше сам». Больше мы не виделись. Уже от тебя я узнал, что Паша признался во всех убийствах, а потом, раскаявшись, застрелился сам. От этого известия мне захотелось не только завыть, но и придушить тебя — ведь косвенно ты была виновата в его гибели. Но было нельзя. Тогда я бы сдал себя с потрохами. Я хотел отдать тебе то самое дело, ведь я уже изучил его досконально. Я видел ту самую запись о секретном военном отряде ГРОБ, даже то, что мой дядя состоял в нем, заметил. Поэтому вечером меня ждал серьезный разговор с дядей. Я не хотел убивать, но решил пойти на опережение: я знал, что у дяди есть тайник, где он хранит пистолет. Найти тайник не составило труда: за картиной в его кабинете. Код к сейфу подобрать тоже не составило труда — наиболее часто используемые клавиши затираются. Дядю я ждал с чашкой чая и пистолетом. Конечно же, он очень удивился, что я зову его выпить чай. Но когда я достал пистолет и потребовал его рассказать мне о ГРОБ, он все понял. Сопротивляться не стал, выдал, как на духу. После Великой Отечественной Войны правительством СССР было принято решение о «разработке» идеальных солдат, сверхлюдей, воинов — называй, как хочешь. Для этого созвали лучших ученых того времени. Выводились различные формулы, создавались всевозможные, изменяющие генетический код, таблетки, капсулы, вакцины… Проводились эксперименты на людях разных возрастов. Пока, наконец, не пришли к выводу, что такие препараты необходимо вводить беременным женщинам до восьмой недели беременности. В шестидесятых было произведено первое успешное введение такого препарата. Ты ведь знаешь, что тогда велась «холодная война» с США, все были готовы к тому, что в любой моменты может начаться новая война. Одной из первых подопытных стала моя бабушка. Сначала мой дядя, а потом и мой отец родились с уже измененными генами. В восемнадцать лет девушек и юношей с подобной особенностью собрали вместе в одной военной организации. Понятное дело, что она едва ли не с каждым днем росла все больше и больше, ведь взрослели новые «эксперименты». У девушек изменения в генотипе никак не повлияли на них самих. Юноши же «получились» такими, какими их планировали создатели препарата. Умны, внимательны, быстро обучаемы, обладающие идеальным зрением и невероятной физической силой. В армии их учили убивать. Дядя не стал рассказывать мне всех подробностей, лишь это. Но армия ведь не может длиться вечно, через пять лет их отпустили на вольные хлеба, но с условием, что при начале войны все как один встанут на защиту родины. На территории воинской части у генерала был собственный дом, где он жил со своей семьей. У него была дочь. Моя мать. Многие парни ухаживали за ней, звали замуж. Мой отец не был исключением, но она только ему ответила согласием. Уйдя из армии, папа занялся бизнесом, доставшимся ему от его отца: агентство ритуальных услуг и частное кладбище. Дядя же продолжил заниматься военным делом. Начиная с двухтысячного года, отцу приходилось хоронить своих сослуживцев, иногда и целые семьи. Все либо погибали в результате несчастного случая, либо были убиты. Как оказалось, ген воина не только передавался по наследству, но и мутировал, усугубляясь и проявляясь более активно. Всех детей идеальных солдат с малолетства было приказано отдать на спецобучение. Но кто же отдаст свое чадо? За это они и поплатились жизнью. Иногда мать сама отдавала ребенка после гибели мужа, но если же нет — убивали обоих. Как я потом понял, именно из-за мутации гена дядя не оказал сопротивления: понимал, что я сильнее него. С моим отцом было то же самое. Генерал, утирая слезы, отдал приказ расстрелять дочь и зятя, а выродка, меня, принести ему. Через час после отдачи этого приказа генерал застрелился. Исполнителем был назначен мой дядя. Как истинный военный, он, получив приказ, отправился его выполнять. Вот почему он на замке нет следов взлома, его спокойно впустили. Дальше я не мог слушать. Я выстрелил дяде в колено. Он схватился за пораженную часть тела и, не удержавшись, свалился с табуретки на пол. Я схватил табуретку и оглушил его. Затем оттащил его в ванную, чтобы не запачкать ничего кровью. Набрал полную ванну воды, раздел и уложил искалеченного и истекающего кровью, но еще живого дядю в нее и перерезал ему горло. Его предсмертные хрипы были песней для моих ушей. Я вымыл кухню и коридор от крови. И ведь как предчувствовал! Стоило мне отмыть все, как в дверь позвонили! И кто это?! Опять вы! Времени не было, пришлось действовать быстро. Свою рубашку изорвал и испачкал кровью дяди, пусть и слегка запекшейся. Сам же быстро переоделся в чистую толстовку и решил выпрыгнуть в окно, прихватив с собой дядин пистолет. Ты вошла в комнату как раз в тот момент, когда я спрыгнул. А дальше ты все знаешь и сама. Признайся, Алин, если бы не эта случайность — вы бы никогда не поймали меня. Наш план был совершенен и не давал сбоев, по крайней мере, в мою сторону. Но эти пару секунд погубили все. Можешь отправлять меня в камеру. Я уже завершил свое дело, — его глаза были опустелыми. Избавившись от чувства мести внутри, Вилор потерял себя, ведь именно это чувство делало из него личность. Не было в нем ничего романтичного, нежного, одна лишь месть, ненависть и боль. — Паша отдал жизнь ради того, чтобы ты начал все с чистого листа, но тебе оказалось этого мало. Ты не смог успокоиться, даже когда дорогой тебе человек погиб, пустив себе пулю в голову. Ты не тот Вилор, которого я знала. Ты мразь, опьяненная вкусом крови, — я говорила сухо, холодно, хотя внутри меня все дрожало от эмоций. Хотелось думать, что это все сон, что Вилор, так любимый мною, не сидит сейчас передо мной в допросной. Хотя, может, в чем-то и прав этот мальчишка. Может, и не любила я его, лишь пожалела, привязалась. Если бы любила, то, наверное, не допустила бы подобного. — Конвой, уведите! — Плохой не я, Алина, а те, кого мы убивали, — ответил Литвинов, когда двое крепких парней уже взяли его под руки. — Мы лишь делали то, что должны были. Были мстителем и помощником бога, — с этими словами его вывели из комнаты допросов. Я осталась сидеть на жестком стуле. Мне хотелось разрыдаться прямо сейчас, дать волю эмоциям, закричать… Но нельзя. Это можно Алине, девушке, дочери, подруге, а Алине Николаевне, следователю полиции, это строжайше запрещено. На ватных ногах я встала со стула и вышла из допросной. В коридоре царила привычная обстановка: уборщица с синим ведром, моющая пол, буянящий в обезьяннике дебошир, дежурный, жующий бутерброд и разгадывающий кроссворд. По длинному коридору я шла к своему кабинету. Только там мне можно было побыть просто Алиной. — О, Алина Николаевна, — окликнул меня дежурный, — вы мне не поможете? Мать Ярослава Мудрого, семь букв. — Рогнеда, — бросила я, даже не смотря в его сторону. Хотелось разозлиться на него, рявкнуть… Но я понимала, что он был не причем. Он же не знает, что я пережила только что. — О, подходит! Спасибо, Алина Николаевна! А вы мне еще не поможете, тут такой вопрос… Но дослушать мне его не удалось. Я скрылась в собственном кабинете и закрыла дверь на ключ изнутри. Непрошенные слезы тут же подкатили к глазам, в горле жгло огнем, словно его кололи вилами черти. Я упала на пол и горько заплакала. Не знаю, отчего мне было так больно. Может, исповедь Вилора затронула меня за живое, может, мне было жаль его, а может, было обидно за саму себя. Столько времени убийца был прямо перед моим носом, а я не замечала этого!.. Даже говорила, что люблю его!.. А еще мне было очень обидно за Пашу, отдавшего свою жизнь за то, чтобы оставить Литвинова на свободе. И за того маленького мальчика, потерявшего родителей, а потом и близкую подругу. Потеря за потерей, в детском сердце откладывалась боль, которая усиливалась и превращалась в жажду мести. А может, Вилор и был прав. О том, что настоящее зло не он, а те, с кем они боролись. Зло ведь должно быть наказано. А наказать его может лишь большее зло. Хоть Олег и говорил, что добра и зла не бывает, есть две разные точки зрения… Я достала из-за книжного шкафа фляжку Олега, наполненную коньяком, и, открыв ее, сделала несколько жадных глотков. Алкоголь обжигал горло, из глаз все еще катились слезы, хотелось кричать от боли и обиды. Я поймала себя на мысли о том, что впервые пытаюсь оправдать убийцу.