Бог устал нас любить

В нос бил жуткий больничный запах: лекарства и хлорка. Чихнув, я одернула накинутый на плечи белый халат. Молоденькая медсестра оторвалась от смартфона и подняла на меня свой презрительный взгляд. — Скажите, Кузнецов в какой палате? — Двести семь, — отчеканила она, — это прямо по коридору и направо, — и она вновь вернулась к своему телефону, клацая пальцами по экрану. Не поблагодарив ее, я направилась вдоль больничного коридора. Обстановка была довольно-таки типичной для подобного заведения: слоняющиеся туда-сюда люди в белых халатах, санитарка, натирающая до блеска пол, изредка высовывающиеся из своих палат больные. Скука, да и только. Хотя, если задуматься, все происходит точно так же и в любом офисе, включая мой. Целый день слоняются туда-сюда посетители, изредка выглядывает из своих кабинетов офисный планктон, а техничка пытается отмыть пол уже черной водой. Дверь нужной мне палаты была приоткрыта, и оттуда доносился женский голос. — Как ты себя чувствуешь? Я тебе блинчиков принесла, хоть покушаешь, больничными харчами особо не наешься. — Нормально я себя чувствую, подумаешь, одной ноги нет. А вот за блинчики спасибо. Мама, если бы ты знала, как я хочу жрать!.. Женщина рассмеялась. Я подкралась к двери и заглянула в палату. Мать Кузнецова сидела на стуле рядом с больничной койкой спиной ко мне. Сам Олег лежал на кровати, закутанный в одеяло по самую шею, разве что руки оставались «на свободе». На груди следователя лежал одноразовый пакет с блинами, который он упорно пытался развязать. Я прыснула с увиденного. Кажется, даже умирая, Олег не будет против перекусить. Но только вкусненьким! Невкусное он ест разве что на халяву. — Я думала, ты кушаешь, а ты, оказывается, жрешь, — госпожа Кузнецова вновь рассмеялась. — Кушать я хотел час назад, сейчас я хочу жрать! - он сделал ударение на последнем слове, произнеся его чуть громче и с большим напором. Я решила, что лучшего момента просто нет, а ждать, пока они закончат разговор — слишком долго. Неизвестно, сколько они еще проговорят. Зная болтливую натуру моего коллеги, на этот вопрос точно я никогда не смогу ответить. — Не помешаю? — просунула свою головешку в палату, осматриваясь. — Алина, — он расплылся в довольной улыбке и потянул ко мне руки, - скажи, ты ведь принесла мне сметанки? — Олег, — одернула его мать, с трудом сдерживая смех, — как ты разговариваешь с девушкой? Мне уже за тебя стыдно, — женщина, до этого сидевшая ко мне спиной, повернулась в мою сторону. Худощавая, с крашенными рыжими волосами, одетая в строгий брючный костюм, она, улыбаясь, осматривала меня с ног до головы. Выглядела она достаточно моложаво, лишь мелкие морщинки в уголках губ и глаз говорили о том, что ей уже за пятьдесят. Глаза у Кузнецовой (к сожалению, имя и отчество ее я не знаю) зеленые, такого же оттенка, как и у Олега, и с такими же «чертиками», плясавшими в них. Выглядела она доброй и приветливой. Кажется, мы с ней сможем сдружиться. Возможно, даже больше, чем с ее сыном. — Здравствуйте, Алина, — произнесла она, встав со стула. — Наслышана о вас. — Рада знакомству, — я зашла в палату и подошла к ней, протянув ладонь для рукопожатия. Мать Олега охотно и с улыбкой пожала мне руку. Ладонь у нее была теплой, самое то для моих замерзших на улице рук. — Ладно, мне, пожалуй, пора. Олежка, если что — звони. Но учти, шоколад я тебя в час ночи не повезу. — А конфеты? — с надеждой в голосе спросил Олежка. Женщина вновь рассмеялась, пропустив его вопрос мимо ушей. — Всего доброго, Алиночка. И не поддавайтесь уговорам и просьбам этого наглеца, — она легонько щелкнула сына по носу, — а то он начнет среди ночи у вас требовать селедку с апельсинами под чесночным соусом. — Как ты догадалась, чего я хочу прямо сейчас?! Мать Олега вновь проигнорировала его реплику и вышла из палаты. Кузнецов жестом предложил мне присесть на опустевший стул. — В силу некоторых обстоятельств, столь интересующую меня сцену ареста, я не увидел. Поэтому, Журавлева, рассказывай, что да как. — А что мне говорить? Ребята из ОМОНа его скрутили, доставили в отделение, там он во всем признался, подписал чистосердечное. Куда ему деться-то с подводной лодки… Лучше ты рассказывай, как ты себя чувствуешь. — Со мной все хорошо, ногу завтра отрежут. Ну, ничего, новая вырастет, я ее поливать буду, чтобы росла быстрее, — он засмеялся. — А если серьезно, то ничего серьезного, прости за тавтологию. Пуля застряла в мягких тканях, крови я много не успел потерять — врач сказал, что я вовремя наложил жгут. Видишь, какой я у тебя молодец? — Рада, что ты не утратил оптимизма, — я провела рукой по его волосам. Олег прикрыл глаза, разве что не замурлыкал, как котенок. — Хоть кто это был? — Вилор, — вздохнула. Кузнецов наморщил лоб, но ничего не сказал. Это меня радовало. И так на душе тошно, а от его реплики захотелось бы рыдать. А он, видимо, все понял. — Этот мелкий гаденыш нас слишком ловко обдурил. Если бы не случайность — мы бы его никогда не поймали. Знаешь, почему мы так долго расследовали это дело? — я посмотрела ему в глаза в поисках ответа, но, не найдя его, ответила сама: — Убийц было двое. И один из них знал обо всех тонкостях расследования дела. — Павел, — Олег сделал глубокий вдох. — Как же я был глуп, когда рассказывал ему обо всех домыслах… Еще и тебя представил отнюдь не в свете софитов… — ему… стыдно?.. Я все годы работы с ним считала, что совесть у Олега не то, что крепко спит, она умерла еще во младенчестве, да еще и больная всеми известными заболеваниями. — Литвинов и Троянов были старыми друзьями-приятелями, — я не стала обращать внимания на пробуждение Кузнецовской совести, — и убивали тоже сообща. Первое убийство совершил Троянов. Вилор, покрывая его, развязал целую череду убийств. В итоге Паша дал ему обещание, что возьмет всю вину на себя. Но вообще изначальной целью Литвинова был Громов — убийца Андреевой. Но, как он сам утверждает, убивать Громова он сначала не хотел, но потом злость росла… — «Нэнси»… Все же ты была права, что череда убийств идет от нее. Я, как ни пытался, но не мог связать все воедино. Для меня убитые казались слишком разными личностями, которых объединять ничего не может. И вот, я впервые проиграл пари… Теперь я тебе должен ящик шоколадок. Молочных с орехами, я помню. — Мы оба не выиграли, но и не проиграли. Только убийство Громова и той проститутки с сутенером ведут от этой самой Леночки…Вернее, Громов был целенаправленной жертвой, а те двое — лишь жертвой обстоятельств. Да и черт с ними, с этими шоколадками, ты поправляйся, главное. — Когда меня выпишут, купим этот самый ящик и съедим вдвоем, — Олег улыбнулся. — А кладбищенские убийства? Кто их совершил? Тоже эти двое? Я лишь пожала плечами. Вилор ничего и сам ничего не знал о них, лишь говорил, что потрошитель с погоста для него сыграл роль прикрытия, ведь мы и подумать не могли, что в нашем городке может быть больше одного преступника. — Это, по всей видимости, останется тайной, покрытой мраком. Может, Богомолов вместе со своей компашкой, может, те самые ребята-неформалы, над которыми совершили самосуд… Мне неизвестно. Литвинов сказал, что им убивать Богомолова — только себе вредить. И гадину эту, Светлану, обхаял. Да мне и самой непонятно, что ей сделал этот парень. — Есть люди, Алина, которые совершают необдуманные поступки лишь потому, что уверены в своей безнаказанности. Так и она… Она рассчитывала, что ей все простят, раз она работает в отделении. Но нет. Преступникам, тем более таким, место лишь в тюрьме. Она ведь даже не имела собственной выгоды. Я не смогла найти слов, чтобы ответить ему. Во всей сложившейся ситуации, еще можно найти оправдания для Литвинова и Троянова, но не для нее. Она убила только потому, что он не соответствовал ее религиозным убеждениям. А Паше и Вилору я даже сочувствую. И, как ни странно это осознавать — завидую. Они показали мне, какой должна быть настоящая дружба, и на что готовы ради друг друга настоящие, преданные друзья. Хоть и закончилась эта история отнюдь не радужно — один в могиле, другой в тюрьме. У меня никогда не было друзей. Слово «дружба» известно мне лишь из литературы и кинематографа. Но ни одна из историй в подметки не годится этой. Не фальшивой, не наигранной. — Алина, наклонись ко мне, — Олег нарушил тишину своей просьбой. — Зачем? — недоуменно спросила я. Неужели какая-то тайна? Или он хочет меня о чем-то попросить, но так, чтобы никто посторонний не услышал об этом? Вряд ли эта просьба заключается в том, чтобы кормить и выгуливать его собаку, он бы попросил об этом мать. — Просто наклонись, — вновь попросил он. — Хорошо, — я послушно наклонилась к Кузнецову и тут же почувствовала на своих губах что-то теплое и влажное. Ощущения были довольно-таки приятными, но я от удивления не могла никак отреагировать, кроме как округлив глаза. На мой непонимающе-шокированный взгляд он с возмущением ответил: — А что? У меня стресс! Мне можно!