Бог устал нас любить

— Неужели наш убийца решил начать ритуальные убийства? — натянутая из бельевых веревок пентаграмма на кладбищенской земле пропиталась кровью. Синеватое тело мужчины, без даже малейшего намека на одежду, со ставшими восковыми чертами лица и кистями рук, исполосованное ножами вдоль и поперек и словно залитое кровью. Судмедэксперт обошел пентаграмму со всех сторон, пару раз щелкнул цифровым фотоаппаратом, и, подсвечивая экраном мобильного телефона записную книжку, сделал там несколько пометок. А после, устало зевнув, махнул рукой санитарам, чтобы они убирали тело. Кинолог Павел, держа на поводке кавказскую овчарку, ходил по территории кладбища. Цезарь, так звали собаку, обнюхивал каждый могильный крест и памятник, но все же учуять ничего не смог — это я поняла по разочарованному выражению лица кинолога. Санитары тем временем уже убирали тело. Судмедэксперт вбивал в землю, ограждая с каждой стороны по метру от места преступления, а после «соединил» колья между собой полосатой красно-белой лентой. — Мда, только сатанистов нам для полного компота не хватало, — Олег говорил медленно, растягивая слова, словно жевал жевательную резинку. От каждого слова веяло усталостью, сыростью и презрением, передернутыми запахом кофе, мужского парфюма и мятной жвачки. Да что там говорить — даже те, кто никогда не кажутся уставшими, тоже устают и, черт возьми, валятся с ног от усталости. И литрами пьют кофе, чтобы прогнать от себя невольно лезущие в подсознание частицы сна. Все устают. Даже те, кто, кажется, никогда не устает. — Нет, — мой голос прозвучал как-то твердо для такого места. И почему-то очень громко, хотя я и старалась говорить, как можно тише. Следовало бы ожидать, что сейчас с громким карканьем подорвутся с места все вороны, что находятся на кладбище, что поднимется ветер, и задребезжит под ногами земля. Но нет. Ничего этого не произошло. Лишь несколько пар удивленных глаз посмотрели на меня. — В жертву не приносят человека, — а тут уже мой голос, сломленный усталостью и толикой страха, все же дрогнул, — а приносят лишь энергию. Энергия агонии, конечно же, самая сильная, но зачем резать кого-то, связывая пентаграмму, которая, к тому же, кривая, из простых бельевых веревок? Можно же добыть энергию и из себя… Мои коллеги смотрели на меня, как на умалишенную. Разве что пальцем у виска не покрутили. Кузнецов изрек: «Пора вам в отпуск, Алина Николаевна», а все остальные лишь промолчали, но, судя по их лицам, были абсолютно с ними согласны. Почему у всех все же такое странно представление о сатанизме? Распятые в пентаграммах трупы, свечи, козлы… Упомянули бы еще о поедании младенцев и распитии крови девственниц, тьфу ты, блин… Настоящие сатанисты не пафосные лицемеры, что пишут Ave Satan на каждом доме, из-за которых и «поползли» подобные слухи. Они просто иные. А сейчас, когда я говорю свою версию, на меня смотрят, как на маразматика. Мне все же никогда не понять этот мир. * * * В крови жертвы ритуального убийства была обнаружена большая доза алкоголя. Родственники нашлись не сразу, лишь через неделю, помятая и лохматая женщина с синяками под глазами и запахом перегара принесла заявление о пропаже мужа. А потом, когда узнала, что он неделю уже в морге лежит, начала реветь в голос, приговаривать: «На кого же ты меня покинул» и обнимать холодное тело. С трудом она была оттащена от трупа своего мужа. Мы с трудом допросили ее, внятных слов, конечно же, не вытянув. Нам стало известно, что погибший был заядлым алкоголиком и в тот злополучный вечер как раз возвращался с очередной попойки. А больше мы не вытянули из женщины не слова, ибо она начала орать, захлебываясь слезами. А вскоре произошло еще одно убийство. Точно такое же, разве что убита была женщина, руки которой были крестом сложены на груди, а по краям пентаграммы были огарки белых свечей. По городу уже начали расползаться слухи о загадочной банде сатанистов, призывающих дьявола, о подражателе нашего маньяка, а также о «дьяволе» и «боге», карающих своими методов неугодных. Но, знаете — слухи-то есть, но следствию они как эхо ветра в пустой пещере — красиво, загадочно, маняще, но ничего не несет. Мы так и остались, спустя две недели, у разбитого корыта, с толстыми папками уголовных дел и холодными трупами, исполосованных порезами. Откровенно говоря, я все больше убеждалась, что орудовал один и тот же человек, который решил сменить «почерк» преступления. Хотя бы для того, чтобы запутать следствие. Да и эти убитые тоже были не без грешка — алкаш и проститутка… Прекрасная пара… Может, и правда — взбрендивший священник, что возомнил себя инквизитором? Тогда он скоро будет и пожары устраивать, сжигая ведьм… Ну, или гадалок, что выдают себя за «потомственных ведьм». — Выходи из раздумий, Лин. Впервые за долгое время мы уходим домой вовремя, возрадуйся. И правда, — сегодня ни убийств, ни вызовов, ни свидетелей, ни допросов… Мы просто бессильны стали в этом. Мы ведь не маги и не волшебники — лишь простые люди с юридическим образованием. На нас уже давит начальство, нам вызывают подкрепление, но… Все бессмысленно. Словно за собой местный Джек* не оставляет следов, доступных человеческому взгляду и даже нюху служебной собаки. Невидимка… — Да, давно такого не было, — кивнула я и захлопнула ноутбук. — Наконец-то мы отоспимся за все то время, что нам не удавалось поспать. — Да, лишь бы никакая сволочь сегодня не сдохла, — согласился Олег. — Подвезешь меня? А то я сегодня без машины… — Расхитительница бензина, — усмехнулся Кузнецов. — На пятнадцать суток бы тебя за это. Поехали, черт с тобой. А уже в машине я получила сообщение от Антона, известившее о том, что у него прошла посадка на самолет. Я ударила себя по лбу, вспомнив, что он мне говорил о каких-то важных переговорах в другом городе. — Что ты бьешь себя по лбу, если за двадцать с лишним лет мозгов не появилось, то и сейчас не появится, — следователь припарковал машину и нажал на тормоз. — Выходи, приехали. Я кивнула и принялась копаться в сумке, в поисках ключей от подъезда и, соответственно, от квартиры. Пришлось даже вытряхнуть все содержимое сумки себе на колени, и засветить перед Кузнецовым своей помадой, средствами гигиены, а также прочего хлама в сумке. Я едва не плакала. — Ключи забыла? — кивок. — И Антон уехал? — снова кивок. — Горе ты мое луковое, — мой коллега громко вдохнул, — Поехали ко мне, что ли, не на улице же тебе ночевать. Собери только весь хлам, что ты раскидала по моей машине, а то не охота собирать всякое в ярком целлофане по всему салону.

* * *

Я сидела на кухне Олега, одетая в его рубашку, которая доставала мне до середины бедра. Непривычно как-то… Словно между нами было большее, чем просто совместная работа. Олег крутил в руках чашку, от которой исходил пар, и периодически отправлял в рот шоколадные конфеты, освобождая их от ярких фантиков. Мы сидели на его кухне, и пили ромашковый чай. Мы говорили обо всем: о книгах, о музыке, фильмах, поэзии, домашних животных, кулинарии, путешествиях и погоде. Мы говорили обо всем, что только приходило в наши глупые, уставшие и не выспавшиеся сознания. Мы говорили как аристократы восемнадцатого века, не используя жаргонизмов, ругани и современных словечек. Мы не позволяли себе ни прикосновений, ни задушевных бесед. Речь была суха и безэмоциональна, словно статья в энциклопедии. — А ты краснеешь, словно школьница, — Олег улыбнулся, глядя мне в глаза. Я дотронулась тыльной стороной ладони до своей щеки. И правда, горячая… Покраснела… — Помилуй, я старая больная женщина, какая я тебе школьница, — рассмеялась я. — Тогда мне уже давно пора умирать, — Кузнецов тоже не смог сдержать смех. — Сколько же лет нашей старой и больной женщине? — Уже двадцать три целых, — улыбнулась и отставила чашку в сторону. — А сколько же лет тому, кому помирать? — Уже целых тридцать. Много, правда? — Порядочно, — кивнула я. Надо же, семь лет разницы… Никогда бы не подумала… Я всегда думала, что меньше, если смотреть лишь на внешность, и больше, если смотреть на поведение. Семь лет разницы… Вроде и мало, и много одновременно… — Пойдем спать, старая больная женщина. Никто не знает, какую свинью нам подложат завтра. Я прекрасно понимала, о какой «свинье» идет речь, хоть этого и не было сказано вслух. И правда: никто не знает, что будет завтра. А мы оба уже с ног валимся от усталости и недосыпания, так что говорить что-то о разговорах до рассвета — бессмысленно. На месте бы не свалиться и не заснуть. Олег подтолкнул меня между лопаток. Руки у него холодные, прямо ледышки, словно он только-только зашел с мороза в дом. Даже через ткань я чувствовала, как кожа на спине покрывается мурашками. Вот только ли лишь от холода?.. — У тебя руки холодные… — Они у меня все время холодные, — кончики пальцев скользнули вдоль позвоночника, а после Кузнецов все же убрал руку, словно решив пожалеть меня. — Говорят, что у людей с холодными руками очень доброе сердце. — Неправда. — Он говорил твердо, хотя я слышала в его голосе немного иронии и поддевки над самим собой. — Сердца у меня вообще нет. А вот руки — холодные. Иди спать, Алина. Вдруг сегодня вновь придется встать среди ночи. Он уступил мне свою кровать, даже любезно дал плед в красную клетку. Я откинулась на подушку, от которой исходил еле ощутимый запах мужского парфюма. Чужие руки коснулись моих волос, чуть поглаживая их. А я улыбалась. Улыбалась засыпая, улыбалась сквозь сон, улыбалась проснувшись. Вы хотите знать, что между нами тогда было? Да ничего не было. Просто он ночью укрывал меня, утром заплел косу и в машине спрашивал, не мерзнут ли у меня руки.