Бог устал нас любить

Я вышла из подъезда, крепко сжимая в руке ручку тяжелой сумки с вещами. Разыгравшийся ветер трепал не застегнутый пуховик, заставляя меня ежиться и придерживать его края свободной рукой. Олег, увидев, что кто-то вышел из подъезда, встрепенулся и стал внимательно вглядываться. Неужели не признал меня в другой куртке? Я махнула ему рукой, мол, это я, я здесь. Следователь кивнул и завел машину. Подойдя к автомобилю, я открыла заднюю дверь и, кинув сумку на сидение, закрыла выше упомянутую дверь, и, наоборот, открыла переднюю. — А багажника что, не существует? — спросил Кузнецов, забирая с переднего сидения мою сумку, чтобы я смогла сесть. — А ты его открыл? Спасибо, — усевшись, я забрала у него свой «сборник барахла» и поставила его себе на колени. — Вот еще — багажник тебе открывать. Тебе надо — ты и открывай. Говори лучше, куда ехать. Я, пристегивая ремень безопасности, стала называть ему адрес. — Надо же, куда тебя черти занесли, — удивленно присвистнул он. — Сама-то хоть дорогу знаешь? — Я там до двадцати лет прожила, так что не смешно. Дорогу, если надо, я тебе покажу. И включи музыку. Олег удивился такой наглости, даже глаза у него стали больше, чем у героев японских мультиков. Ну, конечно, это ведь только он может себе такую наглость позволять, а я так, девочка приличная, стеснительная. Но музыку он все же включил. На первой попавшейся радиостанции играла «Агата Кристи»*. — Переключить или оставить? — спросил Кузнецов, держа указательный палец на кнопке переключения. — Оставить, — ответила я, шепотом начиная подпевать. — Давай вечером с тобой встретимся, будем опиум курить…** Следователь хмыкнул, услышав мое пение. Я смутилась и тут же замолчала. — Чего затихла? — он на секунду перевел взгляд на меня, а затем сразу же снова посмотрел на дорогу. — Теперь налево или направо? — А чего ты хмыкаешь? Сейчас вообще прямо. Дальнейшая дорога прошла молча — даже не было слышно, как рычал мотор, лишь еле слышно играло радио. Я даже не вслушивалась в тексты песен — кажется, это что-то из русского шансона. Агата Кристи, видимо, была разовой акцией. — Теперь куда ехать? — Олег остановил машину у светофора. За светофором был перекресток, отделявший жилой район от центра. — Налево. Потом прямо до второго перекрестка, затем направо и прямо до сталинских голубых пятиэтажек. Третий подъезд слева, — я сразу же оттараторила весь маршрут следования. — А этаж какой? Может, тебя еще на руках до квартиры донести? — Кузнецов усмехнулся. Ну, и к чему он это сказал? — Попробуй. Но учти — это окраина города, «скорая» будет нескорой. — А зачем мне «скорая»? — Так надорвешься ведь. Я-то тяжеленькая. — Учти, не я это сказал, — он засмеялся. А я почему-то обиделась.

* * *

— Ну, вроде, приехали, — следователь поставил машину на «ручник». — Дальше уже сама, до квартиры я тебя не донесу. — Мне и не надо, — я улыбнулась, — И на том, как говорится, спасибо. Прости, что даже на чай не приглашаю. Ты ведь знаешь мою мать. — Да, пересекались как-то раз… До сих пор вспоминаю с содроганием. — Да ладно тебе, она просто сказала тебе, что нельзя в тридцать лет не иметь семьи. Ну, и предложила тебе жениться на нашей соседке снизу. — Да, только она африканка, у нее шестеро детей и дохлый енот, которого она всюду таскает на шее. Мы переглянулись и засмеялись. — Ладно, пойду я. До завтра. И с меня шоколадка. Забрав с заднего сидения сумку, я открыла дверь автомобиля. Сначала я по привычке хотела было чмокнуть Олега в щеку, а потом, поняв, что это не мой «благоверный», махнула на него рукой и вышла из салона, закрыв за собой дверь. Направилась к подъезду. Ну, что, дом родной, встречай меня. — Алина! — послышалось мне вслед. Обернувшись, мне довелось увидеть, что Кузнецов слегка приоткрыл окно. В моей дурной голове сразу же роем пронеслись мысли. Я все-таки сериалы по «России» тоже иногда смотрю. — Да? — Горькую с миндалем я люблю! Ее купи!

* * *

Поставив на пол лестничной клетки сумку, которая после подъема на пятый этаж казалась неподъемной, я нажала на кнопку дверного звонка. Звонок, как назло, западал, и мне пришлось позвонить еще раз, но теперь я уже услышала знакомые трели. За дверью послышались споры о том, кто пойдет открывать дверь. После фразы: «Гена, иди ты открывать!» я наконец-то услышала шаги по направлению ко входу. Ну, или к выходу. Смотря с какой стороны смотреть. — Алина? — по ту сторону порога стоял мой отчим в неизменной растянутой зеленой майке и со свернутой газетой в руках. Его взгляд сначала скользнул по мне, затем по сумке, стоящей на полу. — Пап, я, видимо, надолго, — я слегка пнула ногой сумку. — Кто там пришел? — из коридора послышался голос моей матери, а затем появилась и сама она, в парадном пиджаке с ярко-зелеными цветами, накинутом на домашний халат. Это как в том анекдоте: «— Василь Иваныч, почему ты без штанов? — А там все равно баб не будет. — А галстук тогда зачем? — А вдруг будут». Так и моя мать. Вдруг чужие? А вдруг свои? Она сначала внимательно осмотрела меня, затем перевела взгляд на папу, а потом и на сумку, — не обделять ведь и ее вниманием. Поправив очки в массивной оправе, мать посмотрела на меня. Я съежилась под ее взглядом, словно нашкодившая собачонка. — И что это значит? — ее вопрос в повисшей тишине прозвучал как гром среди ясного неба. Я знала, что этот момент рано или поздно все-таки настанет. Вот черт. Теперь я понимаю, что чувствуют преступники, когда я их допрашивают. И руки трясутся, и в горле пересыхает, и желудок сводит… Как показала практика — это отнюдь не избитое клише авторов детективных романов, а самая настоящая истина. — Я ушла от Антона. Мама всплеснула руками и ахнула. Отчим же отнесся к этому более спокойно, я бы даже сказала, равнодушно. — Ушла она! Парень для нее все делает, а она ушла! — сокрушалась мать, расхаживая из стороны в сторону по узенькому коридору. — И что, до пенсии будешь на моей шее сидеть?! — Люся, дай Алине хотя бы войти! — заступился за меня отчим, стороня маму в сторону, чтобы я могла пройти. — Не перебивай меня! Нет, это же уму не постижимо! Как так вообще можно-то?! Папа жестом показал мне, чтобы я входила, и помог втащить мою сумку. — Не думала я, что воспитала такую неблагодарную ш… девицу! — слышала я, закрывая за собой дверь. — Сколько всего он тебе дал, а ты… — Мама, хватит! — мне пришлось повысить голос, чтобы она за собственными речами меня услышала. — Ты даже не знаешь, в чем дело, а делаешь меня виноватой! Моя мать никогда не обладала даром понимания. Впрочем, и мнения у нее было всего два: ее и неправильное. И так было всегда, сколько я себя помню. Когда я подала документы в академию МВД, а не в экономический, как она хотела, она едва не выгнала меня из дома, а впоследствии не разговаривала со мной месяц. Когда я решила остаться работать в ГорОВД, а пошла работать не в «крутую» адвокатскую контору, чтобы защищать пузатых дядек с полными карманами «капусты» и их сыночков с такими же полными карманами, но пустыми головами и дочек с силиконом во всех интересных местах, — она закатила такой скандал, что, думаю, его еще неделю обсуждали в Воркуте. Ну, а теперь она считает, что я должна терпеть Антона до конца жизни. Просто потому, что у него есть хорошая работа, деньги, ну, и за щедрые дары в мою и мамину сторону. — И в чем же? — мама, чуть понизив голос в ответ на мое высказывание, встала в позу руки-в-боки. — Может, дашь мне хоть куртку снять? А потом и поговорим. Мать что-то пробурчала себе под нос по этому поводу. Отчим, понимая, что сейчас и ему влетит за то, что рядом стоял, наспех ретировался в комнату. Я начала стягивать с себя пуховик под возмущенное мамино: «Ну как так можно вообще?!». Вздохнув, сняла с себя кеды, не расшнуровывая их, и прошла в свою бывшую комнату. — Я буду в комнате. Хочешь поговорить — идем со мной. У меня сегодня на работе был завал, поэтому давай поговорим сейчас и без скандалов, потому что хочу отдохнуть. В ответ я услышала, что меня передразнили: «Устала она! Отдохнуть она хочет!», но мне пришлось сделать вид, что я пропустила это мимо ушей. Зайдя в «свою» комнату, убедилась, что в ней все осталось так же, как и при моем отъезде: на диване лежал все тот же клетчатый плед, немного смятый от «посиделок». На письменном столе лежали разбросанные мною ручки и блокноты. Даже в воздухе витал запах духов, которыми я пользовалась в то время, вперемешку с еле ощутимым запахом моющего средств — видимо, недавно была уборка. Под ногами чувствовался мягкий ворс ковра. Странное чувство… Забытое… Я присела на диван, борясь с желанием закинуть на него ноги. Мама прошла следом за мной и села подле меня. Мы обе молчали, словно не зная, с чего начать разговор. Но тишина, к сожалению, была недолгой. — Просто я не смогла жить с человеком, который меня все время в чем-то подозревал. Мать раздражено цокнула языком. — И в чем же он тебя подозревал? — Хотя бы в неверности. Мама, я работаю следователем! У меня каждый день на работе то грабежи, то убийства, то отморозки какие-нибудь. А в последние время, с этим мухосранским потрошителем мне и вовсе покоя нет — каждый день завал, на работе по десять-двенадцать часов в сутки. А этот твой Антошенька считал, что я с ухажерами все это время милуюсь. — И что с того? Не могла немного потерпеть? Он же тебя не избивает, в конце концов! Посмотри, сколько всего он тебе дал. Да он из тебя человека сделал, на ноги тебя поставил! Живешь, как королева, в шубах своих и золоте ходишь. Ради этого можно и всякое потерпеть. Да и вообще — чего ты пошла на такую работу, раз там завал? Могла бы и с ним работать. Работала бы с приличными людьми за не менее приличные деньги, а не с бомжами-алкашами за копейки! — Мама! — воскликнула я, выслушав всю эту тираду. Я даже подскочила с места, хотя сразу же села на диван, поняв, что произошло. — Пойми ты меня наконец — разлюбила я его! Не люблю просто! Серые глаза матери, казалось, прожгут во мне дыру. Цвет смешался с яростными искорками-молниями, которые были способны испепелить в считанные секунды. Я видела этот взгляд лишь дважды в жизни — когда сказала, что поступила в академию МВД и когда осталась работать в ГорОВД. Несмотря на то, что я видела это так мало, я знала — единственный способ спастись — бежать. Причем изо всех сил и как можно дальше. Мама поджала губы, шумно втягивая в себя воздух. — Да мне плевать на твое «люблю-не люблю». Живи с тем, кто может дать тебе столько всего, а не того, с кем будешь перебиваться с хлеба на воду. Думаешь, когда твой отец погиб, я вышла замуж за этого, — очевидно, она имела в виду моего отчима, — по большой любви? Нет, деточка, ты ошибаешься. У меня на руках ты была, а тебя поднимать надо было, кормить чем-то. А него были и работа, приносившая неплохие деньги, и положение в обществе. Так что слушай меня, милая, не то останешься без копейки денег и в заплатанном халате. — А что мне деньги? Я и сама неплохо зарабатываю. По крайней мере, мне хватает. И ребенка у меня на руках нет, как у тебя — живи для себя и в свое удовольствие. Так зачем же мне терпеть Антона, если этого можно избежать? Зачем мне выслушивать его регулярные претензии, учитывая, что я двенадцать часов провела на ногах? Я жить хочу, а не гнить с ним. — Ну и останешься под конец жизни одна. Потом ведь плакать будешь, что его упустила, а поздно будет уже. — Может, ты хоть позволишь мне решить, с кем я буду жить? Раз он такой хороший — забирай его себе и живи с ним! Как будто ты никогда ничего не чувствовала. Могла бы просто понять меня, как мать. Он мне противен стал, а ты говоришь, чтобы я с ним жила. Но меня, конечно же, никто слушать не стал. Конечно, Алина ведь самая глупая тут, Алина всегда неправа. Даже с собственной жизнью разобраться не может — ей помощники нужны. Мы могли бы спорить об этом еще бесконечно долго, настаивая каждая на своем. Психологи бы сказали, что здесь «яркий пример противостояния характеров» — я, которая основывает все свои действия на чувствах, этакая «мечтательница», и моя мать — закоренелая реалистка, для которой важнее достойная безбедная жизнь, положение в обществе и доход, который не стыдно назвать. Может, мама, конечно, и права — без этих критериев ты в современной жизни никто и звать тебя никак. Но мне пока что еще больше важны чувства, нежели карьера и заработок. Я еще молода, вся жизнь впереди, если завтра не подохну. Так почему же я должна жить с нелюбимым? Ради того, чтобы не остаться одной, стоит жить с кем попало? Да черт возьми, я лучше останусь одна и ни с чем! — Послушай лучше мать. Я жизнь прожила, я побольше твоего знаю! — воскликнула мама, а затем добавила уже гораздо тише, думая, что я ее не слышу: — Лучше бы я аборт сделала. Эта фраза больно резанула по ушам. Ломала изнутри кости, вырывала органы, разрывала сердце на мелкие куски. Хотя на самом деле ничего не произошло. Я все также сидела на диване. Лишь к глазам и к горлу подступили непрошенные слезы с горько-кислым привкусом обиды. Сглотнув, я все же нашла в себе силы ответить, пусть и не сразу. — Позволь мне решить хоть что-то самостоятельно в моей никчемной жизни. Ты и так всю жизнь решала за меня, словно во мне хочешь реализовать то, какой не стала ты. Но не смей говорить мне, как и что делать. Это моя жизнь! Моя, а не твоя! И сейчас решаю Я, что и как мне делать! Или ты хочешь, чтобы я в конце стала такой, как ты?! Мама опешила от такого ответа. Несмотря на мой премерзкий характер, я себе такого не позволяла. Пока мать мысленно подбирала нужный ответ, который звучал бы как можно гаже, я уверенна в этом, я просто вышла из комнаты. В коридоре, на полу, стояли обе мои сумки. Я взяла «маленькую» сумку и начала в ней копаться, гоняя из стороны в сторону кошелек, мобильник и ключи. Надеюсь, что я их не выкинула… Не думала, что они мне вновь понадобятся… Пачка сигарет была найдена на самом дне моей сумки. Почти полная… Отлично… Хватит еще на парочку маминых психозов. А вот за спичками придется идти на кухню. В свои двадцать три года я второй раз курю. И второй раз делаю это для того, чтобы успокоить нервы. Чувствую, что через две недели проживания с матерью курение превратится у меня в пагубную привычку. Обувшись, наспех завязала шнурки и вышла на лестничную клетку. Окно в подъезде уже было заклеено газетной бумагой, чтобы сохранить тепло. Надо же… Тут еще рамы деревянные… А я не замечала этого. Ну, что на них смотреть? Рамы и рамы. А тут посмотрела на них и словно в детство вернулась. Веет от этого всего чем-то родным… Щемящее знакомым… А там, «дома», уже пластиковые окна стоят — их незачем заклеивать. На крашенном еще, наверное, во время перестройки, подоконнике лежала газета. Разложив ее на деревянной поверхности, я залезла на подоконник, посадив свой зад прямо на газету, чтобы не вляпаться в многочисленные плевки, оставленные «жителями и гостями подъезда». Закинув ноги на подоконник, я достала из пачки сигарету, а затем, достав спичку из коробка, чиркнула ею о шершавую поверхность сбоку. Сразу же появился ярко-оранжевый огонек, жадно облизывающий деревянную палочку, отчего та становилась черной. Словно огнедышащий дракон из средневековой сказки, что украл принцессу, заточил ее в башне и целует ее, отчего принцесса теряет свою красоту. Я поднесла спичку к сигарете, и как только та вспыхнула, потрясла рукой, чтобы затушить пламя. Запах табачного дыма мгновенно разнесся по всему подъезду. Ну, вот, сейчас из любой двери выглянет какая-нибудь старушенция и начнет меня отчитывать. — Только этого мне не хватало, — отчего-то произнесла я вслух, зажимая губами жесткий фильтр и делая первую затяжку. Второй раз, безусловно, не вызвал у меня столько жуткого кашля, как в первый раз, но я все равно закашляла, как только дым попал в рот. Выпустив его в воздух, сложив при этом губы трубочкой, я стряхнула пепел на пол и сделала новую затяжку. И так еще одну, раз за разом, пока тлела сигарета. Мне казалось, что вместе с дымом в воздух уходят все мои проблемы — развод, непонимающая мать, завалы на работе… И что потоки ветра уносят их, словно пыль, далеко-далеко, где я их никогда больше не увижу. Пусть уносит. Желательно навсегда. Я сделала очередную затяжку. Дверь моей квартиры отчего-то открылась. Неужели мать одумалась? Это нужно записать, а то мне никто не поверит. Я наспех потушила окурок о раму и засунула его в еле заметную щель между рамой и подоконником. Но нет. Я ошиблась — мама так и не вышла на лестничную клетку. Зато вышел отчим. Я махнула ему рукой и сняла ноги с подоконника, расстелив на нем еще один газетный лист. Папа кивнул и, подойдя к окну, сел рядом со мной. — Куревом так несет… — Наверное, снизу кто-то накурил, — ответила я, стараясь как можно незаметнее спрятать пачку сигарет в карман. — Что у вас с матерью произошло? — Да все как всегда. Считает, что она всегда права, и что она знает лучше, чем я. И как ты с ней столько времени прожил, не понимаю. — Она мать. И во многом она права. Но не тут. Я удивленно приподняла одну бровь. Во всех семейных спорах и ссорах он всегда принимал сторону мамы (наверное, боялся, что она и ему по этому поводу начнет мозги перемывать). А сейчас… Что, неужели, я оказалась права? — Объясни, пап, в чем же. — Хотя бы в том, что она подстраивает тебя под себя. Думаешь, она меня любила? Да никогда. Вышла за меня лишь потому, что осталась без денег и без мужа с ребенком на руках. А я на ней женился лишь потому, что мне к тому времени было уже под сорок — уже старик, хе-хе… Все говорили мне, что это мой последний шанс. Вот и сдался я под напором толпы. Как оказалось — зря. Я все время уделял карьере, и ни капли своей личной жизни. Вот и получилось так. А Люся теперь внушает тебе о том же. Она боится, что ты будешь, как она — даже несмотря на то, что детей у тебя пока нет. Тебе бы ее понять, раз уже она тебя не хочет понимать. Поверь мне, я-то знаю, каково это жить с человеком только по необходимости. И каково это быть рядом с человеком, который к тебе не чувствует ничего. И каким он злым и равнодушным становится, пожив рядом с нелюбимым пару лет. Уже тебе не важно, кто ты, сколько ты получаешь и в каких брюках ты ходишь — ты хочешь получать что-то иное, чем взаимное равнодушие. — То есть ты хочешь сказать… — я не сразу поняла все то, что он сказал. Мне пришлось несколько секунд «переваривать» все это в голове, словно «разжевывая» и раскладывая все это по полочкам с инвентарными номерками… — Не будь своей матерью. У тебя еще вся жизнь впереди. Не трать ее так, как в свое время потратили и я, и она.