Бог устал нас любить

Ночь была беспокойной. Меня бросало то в жар, то в холод, долго не получалось подобрать позу для сна, да и другие подушка и одеяло отчего-то были очень неудобные — твердые и колючие. В общем, чудесная выдалась ночка, учитывая, что вставать мне в шесть утра. Мобильный телефон, лежавший на столе, завибрировал, громко отдаваясь эхом от деревянной поверхности. — Кого это еще черти принесли? — проворчала я, пытаясь нащупать мобильник. Когда я, наконец, нашла его, пришлось еще несколько секунд всматриваться в экран, чтобы понять, кто звонит. Кузнецов? Ему-то что надо? Если это очередной прикол, я его убью и закопаю рядом с Леночкой! — Что ты хочешь, да еще и в пять часов утра? — вместо приветствия сказала я. Спасибо, Олеженька, за сладкий сон!  — И тебе привет. Алин, у нас проблемы. — Что, — не выдержала я и выругалась, — «Нэнси» ожила и сказала, что ты ее убил? — Лучше бы это было… Одним висяком меньше с наших плеч. Богомолов умер. Я едва не выронила телефон. Пришлось придерживать его и левой рукой, держа ее чуть пониже правой, иначе был бы велик риск выронить его. — Как «умер»?! С ним же вечером все в порядке было! — Ну-у, знаешь ли, люди могут умереть и за считанные секунды. Хотя я и сам не понимаю, отчего молодой и здоровый парень упал и умер. — Стоп, — я забрала телефон к себе на подушку и устроилась поудобнее на диване, укрывшись одеялом по самый подбородок, — А ты-то откуда об этом знаешь? — Дежурный позвонил. Цитирую: «Он мне тут все заблевал, думал, под кайфом каким-нибудь, хотел пульс пощупать, а он уже остывать начал». Я так предполагаю, что его отравили. Но, мать вашу, не через клетку ведь его кормили! Может, он сам вообще… Помнишь самоубийцу полгода назад, что снотворного наглотался? Так он тоже обрыгал все, что можно. Вот я и думаю, может, и Богомолов снотворного нажрался… — О каком снотворном ты говоришь? Ты сам его обыскивал с ног до головы! Что, у него таблетки были? — Не было у него ничего, кроме разбитого мобильника. Признаюсь, сглупил. Так что думаешь, ему помогли? — Вскрытие покажет. Может, он и вовсе просто сожрал чего… Или у него болезнь какая. Мы не патологоанатомы, чтобы утверждать, что с ним. Придет заключение — разберемся, — не удержавшись, я зевнула. Кузнецов на том конце провода зевнул мне в ответ. — Взаимность бесценна, — усмехнулась я. — Так что, мне собираться? — Зачем сейчас? Нам там все равно делать нечего. Но если, конечно, ты хочешь убрать за ним камеру — не смею тебя задерживать. Поспи лучше еще часик. Я за тобой заеду — все равно не засну больше. — Спасибо… — Но за бензин сама заплатишь. — Вот спасибо. А насчет «часик поспи» — так я тоже не засну. Вот хорошо патологоанатомам — их никто не будит, никто их не зовет, когда кто-то умирает. Пришли, труп вскрыли, как жабу препарированную, в бумажках пару строчек чиркнули — и свободны. А мы же всегда и во всем виноваты. Активисты, блин. — Так что ты на патологоанатома не пошла? — было слышно, как Олег на том конце провода засмеялся, — Или ты трупиков боишься? Я поморщилась, то ли простонав, то ли проблеяв что-то невнятное, и перевернулась на другой бок. — Не боюсь я их. Просто мечта стоит того, даже если не раз придется вытерпеть подобное. — То есть твоя мечта — быть следователем? — в голосе Кузнецова было слышно удивление. — Не, мечтать нужно о великом. — О чем, например? — теперь была моя очередь удивляться. И что же «великое» для прирожденного карьериста? Звание генерала? Жизнь, как в сказке? Или же все банально донельзя — верная любящая жена и здоровый ребенок? — О шоколадке… — мечтательно протянул он, словно смакуя каждый звук на языке. — О двухсот граммовой… С орешками… Я засмеялась, а затем, ойкнув, замолчала, машинально прикрыв рот рукой. Прямо как раньше, когда я, запираясь в комнате, подолгу разговаривала по мобильному телефону, — тогда еще он был «раскладушкой», — а иногда и ночи напролет болтала. И самое главное было — не засмеяться, чтобы не разбудить родителей. А порой это было ой как сложно. — Хватит, у меня мама спит, — я зачем-то улыбнулась в трубку, хотя знала, что он этого не увидит. — Алина прямо как девочка-подросток, что по ночам болтает с парнем вместо того, чтобы делать уроки, — замурлыкал он в трубку самым елейным голоском, какой только мог сделать. — Будь у меня такой парень, как ты, я бы давно уже повесилась бы, — я попыталась сделать голос как можно строже, даже в некотором смысле грозным и устрашающим, но довольная улыбка, — нет, даже лыба, — не хотела сходить с моих губ. — Ты сейчас стараешься, чтобы голос казался грозным, но на самом деле я знаю, что ты улыбаешься. Я непроизвольно дотронулась кончиками пальцев до своих губ. Немного шершавые — обветрились на холодном ветру. — Как ты догадался? .. — У тебя интонация меняется, когда ты улыбаешься. Я следователь, я замечаю мелочи. Они хоть и незаметные, но на них держится все. — Не зная тебя, я бы решила, что ты влюбленный мальчишка, — я тихонько засмеялась, закусив нижнюю губу, чтобы подавить смех. — Эй, ты кого это влюбленным мальчишкой обозвала? — послышалось возмущенное на том конце провода. Правда, негодование было смешано со смехом, из чего было понятно, что ни капельки он не обижен, даже наоборот. Мы еще долго разговаривали, посмеиваясь сами над собой. И могли бы так разговаривать ни один час, если бы не нужно было собираться. Никогда не любила телефонные разговоры — казалось, что многое до нас не доходит, запутывается где-то в телефонных проводах, отбирая всю искренность, чувства. Оставляя лишь нематериальные слова, что доносились до слуха. Но сегодня я поняла, что просто у меня был ужасный собеседник. Слова, даже запутавшись в проводах, донесут всю свою суть, но только в том случае, если они будут сказаны искренне. И тому, кому надо. Остальное все — ересь для горделивых лгунов, что считают, что могут обмануть глупого собеседника. Но нет. Нас они могут обмануть, но их, телефонные провода, они не обманут никогда.

* * *

Я зевнула, потягиваясь и поудобнее располагаясь в своем кресле. — Жалко, конечно, парня, — взяла со стола чашку с кофе и сделала большой глоток, — Ребенок, считай, был. — Он у нас по делу главным подозреваемым был, а ты его жалеешь. Мягкотелая ты слишком для нашей профессии, тебе бы училкой младших классов быть, тогда у тебя все получилось бы, и ты была бы на своем месте. — Ума нет — иди в пед, — грозно цокнула я языком и поставила чашку на стол, разлив при этом кофе. — Вот же… — пришлось лезть в ящик стола за салфетками. Олег, назвав меня рукожопом, достал из кармана телефон и принялся листать меню. Я же в это время вытирала столешницу влажными салфетками, дабы не осталось пятен. И тут в дверь постучали. Черт, как же все не вовремя! Наспех дотерев столешницу, я выкинула испачканные салфетки в мусорку, что была под моим столом. Кузнецов (прямо мистер-толерантность он сегодня!) дождался, пока я с этим закончу, и только тогда сказал: «Войдите!». Сложив рука на руку, как примерная школьница, я подвинула стул поближе к столу. В кабинет зашла женщина в черных солнцезащитных очках, — они первые в глаза бросились, конечно, кто будет носить их в конце ноября, — и в черном пальто. Темно-каштановые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке. Губы женщины были накрашены ярко-алой губной помадой. Мы с Олегом застыли в ожидании. Обычно приход подобных особ не предвещал ничего хорошего. Громко цокая каблуками, она прошла в центр комнаты и застыла, очевидно, под темными стеклами очков переводя взгляд то на меня, то на Олега. — Мне нужен Кузнецов! — громко произнесла она, поджав алые губы. Интересно, а  она знает, что со стороны похожа на курицу? — Что вы хотели? — Олег чуть приподнялся со своего стула, приветствуя ее. — Мы с вами вчера договаривались о встрече в девять утра. Громова Карина Александровна, — и она протянула руку с идеальным маникюром Кузнецову для рукопожатия. — Кузнецов Олег Дмитриевич, — он пожал ей руку и вновь занял свое место, а потом представил и меня: — Моя коллега, Журавлева Алина Николаевна. Я кивнула в знак приветствия. Громова кивнула в ответ. — Прошу, присаживайтесь, — Кузнецов взглядом указал на стул возле своего стола. Карина кивнула и присела на самый краешек. — Для начала ответьте мне, Карина Александровна, когда вы в последний раз видели своего мужа? — Вчера утром. Он сказал мне, что задержится после работы, — женщина говорила спокойной, я бы даже сказала — равнодушно — ее голос не дрогнул и на секунду. Это меня удивило. Неужели в шоке до сих пор? Или ей просто плевать на все с высокой колокольни? — Хорошо, — Олег полез в ящик стола и извлек оттуда личные вещи убитого, упакованные в полиэтиленовые пакеты для вещдоков. Среди них были мобильный телефон, связка ключей с кольцом вместо брелка, кожаный бумажник. Я знала, что есть еще и куртка, но, думаю, он покажет ее несколько позже. — Вам знакомы эти вещи? У Громовой задрожали руки. Взяв в руки телефон, она начала через пакет водить длинным ногтем по трещинам и царапинкам. — Да. Это его вещи, — она вновь положила телефон на стол и поправила указательным пальцем сползшие на нос очки. Олег кивнул и достал откуда-то из-под стола куртку, что была упакована в целлофановый пакет. — Это что, кровь? — спросила она, пока Кузнецов доставал вещь из мешка. — Да, — ответил он. — Узнаете? Она молча кивнула. — Скажите, вы готовы опознать тело? — Хочу предупредить, — перебила их я, молчавшая до этого, — Что тело находится не в лучшем состоянии. Если у вас имеются проблемы с сердцем, то лучше будет провести опознание при помощи экспертизы, дабы установить личность. — Нет, с моим здоровьем все в порядке. Я уверена, что смогу опознать его, — голос Карины впервые за весь разговор дрогнул,. — Тогда пройдемте со мной. Алина Николаевна, вас не затруднит пройти с нами? — Нет, конечно, Олег Дмитриевич. Я вышла за ними, притворив дверь. Олег вел ее к моргу, попутно объясняя, что погибший не в самом лучшем состоянии. Я же молча шла за ним. Никогда не любила морги. Там жутко воняет формалином и гниющим мясом — запахи, от которых меня тошнило. При первом практическом занятии в морге меня и впрямь вырвало — прямо на стерильный белый кафель «разделочной». Мне «повезло», что я оказалась не одна такая «счастливица», иначе до конца обучения я бы стала всеобщим посмешищем, а такое мне не прельщало вовсе. Олег что-то продолжал рассказывать новоиспеченной вдове, даже когда мы уже практически подошли к нашему судебному моргу. Забавно… В отделении полиции в подвале труп… Даже два… Ну, а что, зато нам близко. Уж не знаю, каким психическим расстройством страдал этот архитектор, и как вообще ментовка оказалась над моргом, но в добрые дни там обитал разве что вечно пьяненький патологоанатом да когда кто-то из родственников работников умирал, клали на ночь в морг, чтобы не было запаха в доме. Ну, а в недобрые… А в недобрые нас на работе не бывает. Но когда дело доходило до опознания, признаюсь, я даже радовалась тому, что у нас такая планировка и желала горе-архитектору процветания — сколько работы и беготни нам убрал! Кузнецов открыл железную дверь. — Федотыч, мы на опознание! Проходите, Карина Александровна. И вы проходите, Алина Николаевна. Я кивнула и зашла следом за Громовой. Запах формальдегида неприятно щекотал ноздри, одурманивал, вызывая тошноту и головокружение. Федотыч, сухенький и лысоватый патологоанатом лет этак под шестьдесят. Обычно я видела его уже навеселе, но сегодня он был трезв и даже гладко (на вид, я его не трогала) выбрит. — Вам какого доставать? — он буравил нас троих взглядом карих глаз. — Громова. Того, который старше. Кряхтя, он поднялся со стула и подошел к «морозильнику». — Напоминаем вам, что вам необязательно опознавать его самостоятельно. Мы можем сделать экспертизу за государственный счет, впоследствии чего мы сможем установить личность убитого, — вновь, как заученную скороговорку повторил Олег. — Я очень ценю вашу заботу, благодарю. Но я в состоянии опознать тело моего мужа. Федотыч вывез каталку с телом, укрытым белой простыней. Ногами вперед, понятное дело. — Уверены? — все же еще раз переспросил Кузнецов. Я уже в нетерпении переминалась с ноги на ногу, борясь с возникшим недомоганием. Стараясь дышать как можно реже, чтобы поменьше вдыхать эти запахи, но у меня все равно создавалось впечатление, будто я сейчас вот-вот потеряю сознание от вони. Женщина кивнула. Патологоанатом резко откинул простыню с головы покойника. Карина сняла с себя солнцезащитные очки. Я стояла боком к ней и видела ее в профиль. Кожа Громовой побелела и теперь по цвету ничем не отличалась от простыни, которой был укрыт ее покойный супруг. Она осматривала изуродованное лицо убитого мужа, вернее, то, что от него осталось. От вида «фарша» и пустой глазницы ее вывернуло — также, как когда-то и меня вывернуло в морге в студенческие годы. — Это он, — хрипло ответила она, вытирая рот тыльной стороной ладони и размазывая по лицу алую помаду. — Можете убирать. Федотыч кивнул и вновь накрыл тело простыней. Новоиспеченная вдова вновь надела на себя очки. — Вы уверены в этом? Тело обезображено, опознать его трудно… — Да… У него родинка над верхней губой была… По ней-то и опознала. Можно мне уйти отсюда? Мне не по себе. — Конечно. Алина Николаевна, проводите, пожалуйста, Карину Александровну в наш кабинет.

* * *

— Распишитесь, пожалуйста, здесь, — Кузнецов, поставив свою закорючку в документе, протянул его Громовой. Женщина жалобно всхлипнула, вытирая тыльной стороной ладони мокрые соленые дорожки, которые из-под очков крупными каплями скатывались по щекам. Сняв очки и положив их на край стола, она принялась взглядом изучать документ, перечитывая каждую строчку по несколько раз. — Где расписаться? — она подняла взгляд и переводила его то на Олега, то на меня, пристроившуюся рядом со следователем. От взгляда Карины меня передернуло, а по спине пробежал холодок. На левом глазу Громовой было бельмо. Выглядело это так, словно на зрачок и радужную оболочку накинули мутновато-белую полупрозрачную пленку. Теперь все стало на свои места. Громова не снимала очков потому, что стеснялась и комплексовала. А я-то сначала решила, что это показуха, мол, она безутешная, прорыдала всю ночь, все глаза проревела. И правда, пора перестать мне судить людей по первому впечатлению. Несмотря на то, что оно самое сильное, в восьмидесяти трех процентах оно является ошибочным. Все остальное дерьмо всплывает позже. Я попыталась не смотреть в больной глаз Громовой, сосредоточив взгляд на правом, здоровом глазе, который был ярко-голубого цвета и необычно проницательным. — В самом конце, где написано «подпись потерпевшего». Там галочка еще должна стоять, — ответила я. — Нашла, — кивнула вдова, поставив витиеватую подпись с буквами Г и К, — Больше нигде не нужно расписаться? — Нет, это все, — Кузнецов, забрав у нее документы, вложил их в файл, чтобы подшить к материалам уголовного дела. — Тогда можно я пойду? У меня ребенок дома маленький… — Не сочтите за грубость, — не сдержалась я, разглядывая алые полосы на щеках женщины — Но я не могу вам не сказать, что у вас помада размазалась. Вдова непроизвольно коснулась кончиками пальцев губ, а затем щек. — Я дам вам салфетку, — поднявшись со стула, я подошла к своему столу и, открыв ящик, достала оттуда упаковку салфеток и карманное зеркало. — Карина Александровна, вам, может, нужна помощь? Вас проводить? — обратился к ней уже Олег. — Не стоит, я на машине. Благодарю, — она забрала из моих рук салфетку и зеркало и принялась вытираться размазанную косметику. — Алина Николаевна, можно вас на пару слов? — Кузнецов буравил меня взглядом своих зеленых глаз. Что он выдумал на этот раз? Надеюсь, это не очередная его безбашенная идея? — Конечно, Олег Дмитриевич. Выйдем в коридор? — Нет, просто подойдите ко мне. — Хорошо. Обойдя стол, я наклонилась к Олегу. Он говорил мне в самое ухо, опаляя дыханием кожу. Говорил он шепотом, и я с трудом различала слова. — Журавлева, у тебя права с собой? — Да, все забываю их выложить. — И хорошо. А то на меня косо смотрели бы. Мои глаза начали медленно увеличиваться в размерах и, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Я непроизвольно повернула голову в сторону своего оппонента. Но Олег, взяв меня за подбородок, мол, верни, как было, заставил вернуться в исходное положение и продолжил шептать мне на ухо: — Отвезешь ее домой. Ей за руль в таком состоянии нельзя — устроит еще аварию, и себя угробит, и других. На кладбище и так мест скоро хватать нет будет. Отвезешь — если дома никого не будет, вызовешь мать, сестру, бабушку, соседку, ламу с Марса — кого угодно, но одну ее не оставляй. Я дождусь родственников Богомолова и результатов вскрытия. А потом уже вместе будем решать, что и как делать. — Хорошо. А почему ты о ней так заботишься? — ревность? Нет, не надейтесь даже, лишь любопытство, смешанное с удивлением. Что или кто так поменял Олега? Может, его инопланетяне украли и подселили к нам «своего»? А то его и правда словно подменили… — Простая человечность. А вообще, если ты хоть немного включишь свой маленький и несчастненький мозг, то ты поймешь, что до выяснения всех обстоятельств, она — главный свидетель и главный подозреваемый. А, знаешь ли, жены, после того, как убьют мужа, часто суют голову в петлю, поняв, что натворили, и что наказания не избежать. Чувство вины, знаешь ли, женщин грызет гораздо сильнее, чем мужчин. В основном они даже не доживают до ареста, не говоря уже про суд. — А с чего ты взял, что она могла убить своего мужа? — Милочка, я работаю здесь не первый год. Я бытовухи перевидал больше, чем ты историй о любви узнала. Делай, как я сказал, и не смей спорить со мной. Потом вернешься и разберемся со всем вместе. Целовать не буду на прощание. Я улыбнулась. — А придется, — прошептала я, не переставая улыбаться. А затем уже вслух добавила: — Карина Александровна, я вас провожу. Вам сейчас опасно садиться за руль.

* * *

— Я вернулась, — я зашла в кабинет, на ходу стягивая с себя пальто. — Бр-р-р, похолодало-то как! Я еще, дуреха, переобуться забыла. Так в туфлях и пошла. Думала, что ноги отморожу. Еще и эта маршрутка, будь она неладна… — стянув с себя пальто, повесила его на вешалку. — Ну, а что ты хочешь? Зима через неделю, — Кузнецов сидел за столом, уткнувшись носом в какие-то бумажки. Я подошла к его столу и села на стул для посетителей. — Что тебе там Громова рассказала-то? — он на секунду поднял на меня взгляд, а затем вновь начал изучать свои листочки. — Что может рассказать женщина, которая только что видела труп своего обезображенного мужа? Сначала молчала, потом всхлипывала, потом говорила, как лучше проехать. Я ее до дома довезла, там мать была, я ее оставила. От чая отказалась, на всякий случай оставила рабочий телефон и свой мобильный. Потом пошла на остановку, сорок минут тряски — и вот она я. А ты там что такое интересное читаешь? — Заключение о смерти Громова. Поверь — ничего интересного там нет. — Ну, тебе хоть что-то понятное стало? Или там написано, что он умер, потому что умер? Как была тайна, покрытая мраком, так и осталась? — я вытянула руки перед собой и хрустнула пальцами. Олег, услышав хруст костей, поморщился. — Да нет. Ничего нового я практически не узнал — нам все рассказал судмедэксперт на кладбище. Федотыч от себя добавил лишь то, что под ногтями остались частицы эпителия убийцы. А так — мы уже все знаем. — Ой, — я внезапно вспомнила о пьянющем кладбищенском смотрителе. Из вытрезвителя или обезьянника, куда его там запихнули, его, наверное, уже выгнали. А у нас он единственный свидетель! Что, заново его искать теперь? А если он снова напился и не помнит даже собственное имя? Вот ведь… Пресвятой единорог! — Что ты ойкаешь? Птичку жалко? — процитировал известный фильм Олег, убирая в сторону заключение. — Вспомнила про кладбищенского смотрителя. Ну-у, того, который был пьян до такой степени, что принял тебя за смерть. — Ну-у, думаю, ты больше подходишь на эту роль. А что касается смотрителя — так я с ним уже поговорил, он не помнит ни фига. Взял с него подписку о не выезде да отпустил. Нечего наш обезьянник загаживать. Я улыбнулась. Все как будто в кино — все уже сделал кто-то за тебя, пока ты не делал ничего. Прекрасно. Не день, а чудо прямо. И я об этом впервые за долгое время без сарказма говорю. — А что насчет Богомолова? Его опознали? — Да, приходили его брат с сестрой. Но знаешь, не особо-то они горевали. Невооруженным взглядом было понятно, что от смерти брата им ни холодно ни жарко. Видно, Богомолов в их семье — отрезанный ломоть. Кстати, вот заключение на него от Федотыча. Зачитаешь? Я взяла заключение из рук Олега. — Читай вслух. Я сам его еще не открывал даже. — Считай это сказкой на ночь от тети, — вздохнув, я начала читать: — Труп молодого человека девятнадцати лет… Далее следовало подробное описание трупа со всеми его органами, вплоть до каждого ноготка. Это было несколько нудно и затянуто, отчего мой коллега, несколько приморенный этим, начал зевать. — Причина смерти, — дошла я до самого интересного, — Несовместимость препаратов де… ду… до… — я это не выговорю. И второе название, кстати, тоже, — … что применяются в психиатрии. Я краем глаза посмотрела на Олега. Он как-то страшно изменился в лице — закусил щеки с внутренней стороны, отчего отчетливо стали видны скулы, взгляд метался из стороны в сторону, как у загнанного животного. Он сжал кулаки до побеления костяшек. Что с ним? Отчего он так взбесился? Что-то не так? Или его привело в бешенство то, что я не смогла выговорить ни одно название? — Олег...Олег… — тихонько позвала его я. — Я ее убью! — только и смог выговорить следователь, подскочив с места и быстрым шагом вышел с кабинета, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.