Бог устал нас любить

— Стой, подожди! Ты куда вообще? — Олег пустился по коридору, да с такой скоростью, что я едва поспевала за ним на этих дурацких каблуках. — Не беги так, я ведь не успеваю за тобой! Олег остановился и повернулся ко мне лицом. Ойкнув, я невольно отшатнулась от него. Признаюсь, ранее я его никогда не видела таким… злым. Напряженные скулы, поджатые губы, глаза, метающие молнии… Боюсь, что он меня сейчас просто убьет, скажи я слово поперек. — Алина, — он выдохнул, собираясь с мыслями, — Я уже не маленький мальчик, которому нужна нянька, что будет за ним присматривать. Я разберусь сам! Возвращайся в кабинет! — он повысил на меня голос. Еще один верный признак того, что Олега сейчас лучше не трогать. И вообще лучше не подходить к нему на расстояние пушечного выстрела. — Ладно, — кивнула я и, развернувшись, пошла назад по направлению к кабинету, при этом цокая каблуками. Кузнецов, видимо, все еще продолжал буравить мою спину взглядом — казалось, что это чувствуется кожей. От этого мне стало более чем неловко, даже холодок на пару с мурашками пробежался меж лопаток, но я все же старалась идти как можно грациознее, при этом, не сутулясь и расправив плечи. Возможно, со стороны я была похожа на цаплю, но мне казалось, что это довольно-таки грациозно. Когда я уже подходила к кабинету, я услышала шаги вдоль по коридору. Обернувшись, увидела, что Олег все же решил продолжить свой путь. И без меня… Вот ведь гад… Открыв дверь кабинета, я зашла внутрь. Но закрывать ее я, к слову, не стала, оставив небольшую щелку для того, чтобы наблюдать за происходящим в коридоре. Я еще несколько секунд слышала торопливые шаги Олега, а затем они стихли. Видимо, он зашел в один из кабинетов. Зажмурившись, чтобы не было соблазна выбежать раньше времени, я начала шепотом считать до пяти, а затем, открыв глаза, сняла с себя туфли, чтобы цокот каблуков не привлек ничье внимание. Стоять босиком в капроновых колготках на полу было холодно. От холода, исходящего от пола, у меня немели пальцы на ногах. Но ради дела можно и потерпеть. Отодвинув туфли в сторону, чтобы, возвращаясь, не запнуться о них, я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Никого. И хорошо. Стараясь не шуметь, я вышла из кабинета и пошла в том же направлении, в котором шел Олег, попутно размышляя, куда он все-таки мог зайти. Лишь дверь одного кабинета была слегка открыта — кабинета Светланы. И, если слух меня не обманывает, оттуда доносятся голоса. Мама говорила, что подслушивать нехорошо. Но кто сказал, что я хорошая? Подойдя к двери максимально близко, я наклонила голову ближе к щели, чтобы лучше слышать разговор. Сейчас, пожалуй, я впервые в жизни пожалела, что на слух плохо различаю голоса. Собственно, поэтому меня и не взяли в музыкальную школу. Была бы сейчас скрипачкой какой-нибудь в местном оркестре, играла бы на похоронах, и не попадала бы в такое глупое положение. — Ты вообще понимаешь, что ты натворила?! — так, мужской голос, не хриплый, но и не звонкий — что-то общее между ними. В, казалось бы, низкий голос, врывались раздраженные высокие нотки. Видимо, он был разозлен. Я думаю, что это голос Олега, хотя полностью уверенна в этом быть не могу. — О чем вы говорите? — второй голос принадлежал женщине, звучал он испуганно и как-то сдавленно, словно ее держали за горло. Ну, тут сомнения нет, что это — Светлана. — Да о том и говорю, мразь, — последовал глухой звук, словно он ударил кулаком в стену. — Что ты ему подсыпала?! Отвечай, какими таблетками ты его накормила! Это он о Богомолове? Хотя да, глупый вопрос. О ком он может говорить еще? Больше у нас никто не травился до смерти, да еще и от препаратов, применяемых в психиатрии. К тому же, Олег взбесился после того, как я зачитала заключение о смерти Марата. Так что вопросы все отпадают сами собой. Психолог тихонько взвизгнула, словно собачонка, которую пнули. Ах ты ж Каштанка, мать твою. — О ком вы говорите, Олег Дмитриевич? Я вас не понимаю! И вообще — отпустите меня! Мне неприятно! — запротестовала вдруг Светлана Андреевна. Да ну? Ей неприятно? А я думала ей, наоборот, приятно, когда ее держат. А еще лучше — когда связывают. Ну, зато у меня теперь точно отпали сомнения по поводу того, что это Олег. Можно с облегчением продолжать подслушивать, не боясь, что услышишь чью-то тайну, и она обернется тебе не самыми приятными последствиями. Кузнецов издал звук, похожий на рык. Ого… Я его никогда таким не видела… Вернее, не слышала. Бывало, конечно, что он злился, но чтобы рычать… Здорово же он обозлился на нее. — Не понимаешь ты, да? — он истерически хохотнул. — Парень, которого забрали по подозрению в ритуальных убийствах, Богомолов, умер сегодня ночью в камере. Знаешь об этом, наверное? Так вот, нам сегодня пришло заключение о смерти. И, знаешь, что там написал дяденька-патологоанатом? Знаешь?! Да то, что смерть наступила в результате несовместимости препаратов, применяемых в психиатрии. Я пока что не такой уж дурачок, и я прекрасно помню, то жутко пахнущее лекарство, которое ты приготовила для него и сказала, что тебе посоветовал это сделать его лечащий врач. Так вот, я звонил его психиатру. И, как ты думаешь, что он мне сказал?! Никто ему не звонил насчет Богомолова и о некой Светлане Андреевне он слыхом не слыхивал. А? Как ты теперь все это будешь объяснять?! Ты, возможно, убила ни в чем не повинного человека, у которого жизнь только-только начиналась! У него могла бы быть семья: жена, двое детишек, кошка с собакой. А ты его убила! Что скажешь в свое оправдание?! Женщина всхлипнула, и, видимо, заплакала. Олег так смело кидается обвинениями… Что он творит? Вдруг она и правда ни в чем не виновата, лишь банальное совпадение? Может, Богомолов наглотался раньше таблеток, которые ему прописал его психиатр или психолог, а тут ему Светлана дала еще каких-нибудь розовых или зеленых таблеток. Вот и… Мы ведь не в кино, чтобы все было так просто. Я хотела было забежать в кабинет, сказать ему все, что думаю на этот счет. Не забыв упомянуть, какой же он все-таки скотина и гад, раз довел, возможно, невиновную женщину. Но ноги, как назло, словно стали ватными и ниже колен не чувствовались вовсе, как у парализованной. Так и пришлось мне стоять под дверь, слушая, что же будет дальше. — Не буду я ни в чем оправдываться! — она повысила голос, почти перейдя на крик. Я ожидала, что она сейчас скажет «Я ничего не совершала», но мои ожидания были не оправданы. — Да, это я его убила! Такое отрепье, как он, недостоин жизни! Он убивал ни в чем не повинных людей для своих грязных мерзких ритуалов! Он их мучил, словно скот на живодерне, так еще и не признавался в этом. Вы бы, наверное, отпустили его за счет недостатка доказательств, тогда я решила, что раз вы не сможете осудить его, то правосудием стану я. Тем более, он был сатанистом. Все равно ему лежала бы прямая дорога в ад. Мерзкая, грязная, алчная вера, отрицающая существование истинного бога, зато заставляет верить неразумных детей в существование прямоходящего козла, что дает им свободу и спасение. Таким людям не место в нашем мире! Олег шумно втянул в себя воздух. Я закрыла глаза и про себя начала считать до пяти — это помогало мне перестать нервничать, успокоиться. Лоб уже покрылся испариной, и одна капля медленно опускалась мне на переносицу. Сейчас мне было страшно не за Светлану, которая явно отгребет по полной программе, причем заслуженно, а за Олега, который из-за какой-то гадины может натворить глупостей и попасть под статью. Надеюсь, что он будет разумен. — Веришь, значит, в… бога? — последнее слово он произнес с неким презрением, словно выплюнул. Кузнецов усмехнулся, а психолог от этого издала вновь звук, похожий на скулеж, желая что-либо возразить. — Помолись тогда перед судом. Я обещаю, что я сделаю все для того, чтобы тебя судили со всей строгостью закона, без каких-либо поблажек. — Ты все равно ничего не докажешь, — сквозь зубы произнесла она не менее презрительным тоном. Надо же, какая гордая… Даже когда ей выдвигают обвинения, не падает на колени, умоляя о пощаде, а наоборот, дерзит, будто верит в свою безнаказанность. — Думаешь? — через несколько секунд я услышала тихую запись, очевидно, сделанную на диктофон мобильного телефона. На записи Светлана с металлическим от обработки техникой голосом рассказывала о том, что она убила Богомолова. — Ты… — только и смогла выговорить она, а затем, пытаясь собраться с мыслями, говорила или, правильнее будет сказать, мычала что-то нечленораздельное. — Я. Думай, с кем ты связалась. Все же не на швейной фабрике работаешь… Монашка чертова. Я сообщу начальству, и завтра тебя уже не будет на этом месте. Собирай монатки и пиши лучше, по добру-по здорову, рапорт об увольнении. И не забудь о том, что тебе никуда не скрыться, даже если ты соберешься бежать. Через десять минут придешь ко мне в кабинет и напишешь Журавлевой чистосердечное признание. Если ты напишешь его мне — я тебя просто-напросто прикончу своими же руками. И постарайся не попадаться мне на глаза. Я ненавижу убийц. Учти — если ты не придешь через десять минут, я тебе устрою такую «райскую» жизнь и до суда, и на суде, и в колонии. Ты у меня там гнить будешь, гнида. Ты меня поняла, — сказав это, Олег развернулся и направился к выходу из кабинета. Я хотела было уйти как можно быстрее, но едва не поскользнулась благодаря капроновым колготкам и единственное, что я смогла сделать, это отойти к стене. Кузнецов вышел из кабинета, при этом хлопнув дверью так, что, пожалуй, во всех ближайших кабинетах разбились оконные стекла. Следователь еще раз выругался в адрес Светланы и пошел назад, в сторону нашего кабинета. — Олег, подожди! — я, конечно, знала, что он даст мне по ушам, но лучше уж пусть он даст мне по ушам сейчас, чем когда все поймет сам. Эту он вон как быстро раскусил, вдруг он и меня раскусит так же быстро. Он обернулся. По его выражению лица было заметно, что он ничуть не удивлен моим присутствием. — А, Журавлева. Я знал, что ты не успокоишься и пойдешь подслушивать. Вон, ради тебя я даже дверь полностью закрывать не стал. Что ты хотела? — Как ты понял, что это она убийца? — я посмотрела ему в глаза, но Олег тут же отвернулся от меня и продолжил свой путь, смотря перед собой. — Давно работаю, Журавлева. Да и гены… — он усмехнулся. — Отец судья, мать прокурор. К тому же, Светлана проста, как пять копеек. У нее на шее что висит? Крестик размером с мою руку. А Богомолов у нас кто? Дьяволопоклонник. Разве не понятно с первого взгляда, что они будут ненавидеть друг друга? А еще добавь к этому всему тот факт, что его обвиняют в убийстве… Вот она и считала, что совершала благое дело. — А как же заповедь «не убий»? — мы уже подошли к нашему кабинету и Олег, остановившись, положил руку на дверную ручку. — Видишь ли, заповедь эта христианская, и распространяется она лишь на таких же христианутых на всю голову. То есть за убийство Богомолова, по их и ее мнению, ей в раю выделят целую ложу из сахарной ваты и облаков. Замочила, возможно, невиновного человека, и считает, что это правильно. Чертовы набожники… Прикидываются святошами, а сами людей рубят лишь за то, что они иной веры. Еще и верят, повторюсь, что это правильно. А потом еще ходят по церквям, замаливая свои грехи. Ненавижу их за это. Я прошла в кабинет и, найдя свои туфли, обулась. Обувь была непривычно теплой для замерзших ног, чему я была несказанно рада. — Ты сам не так давно кичился тем, что ненавидишь сатанистов. А теперь уже и верующих стал ненавидеть? — И те, и другие в равной степени ужасны. Набожники делают все, что угодно, а потом идут молиться и исповедоваться, где пузатый дядька с бородой за золотую монетку снимет за них все грехи, пообещает спасение и теплый рай. А сатанисты же людей режут, как салат для того, чтобы это помогло им попасть в столь желанный ад, а не в рай. Может, конечно, я не прав, но я сужу по тому, что я знаю и что я вижу или видел. Религия — зло. Она, словно паук, оплетает мозг паутиной из религиозных предрассудков и сказок. Люди от нее тупеют, делают все так, как повелел «бог», а не так, как считают нужным. Представь, во время пожара, пожарный, вместо того, чтобы тушить огонь, начнет молиться? Адекватные и умные люди всегда атеисты. Потому что они не начинают молится тогда, когда нужно действовать. Думаю, что ты меня поймешь. Я промолчала, переваривая полученную информацию. Олег уже сел за свой стол и, взяв в руки шариковую ручку, начал вертеть ее в руках. Я последовала его примеру и села за свой стол. Правда, ручку в руках крутить я не стала. — Получается, ты атеист? — Надо же, у тебя проявился разум. Да, атеист, ты права. А ты по религии кто? — Кузнецов, прищурившись, смотрел на меня, готовя очередной подкол или и вовсе целую лекцию в мой адрес, если мое мнение не совпадет с его. — Не хочу тебя расстраивать, но я тоже атеист. Жаль, наверное, у тебя такой хороший подкол пропал… Мой коллега проворчал себе под нос что-то невнятное, а после замолчал вовсе, разглядывая в ручку, что вертел в руках, словно в жизни не было ничего интереснее нее. В дверь робко постучали. Я автоматически вздрогнула и выпрямила спину. — Явилась, не запылилась, — проворчал Олег. — Войдите! Дверь отворилась и внутрь протиснулась Светлана. — Пойду, пожалуй, руки помыть. Вон, ручка потекла, — Кузнецов поднялся со своего места и вышел из кабинета, поведя плечом, когда проходил мимо психолога. Это он так выражает свою неприязнь. — Вы что-то хотели, Светлана Андреевна? — спросила я, хотя сама прекрасно знала, зачем она явилась. — Проходите, присаживайтесь. Женщина подошла к моему столу и присела на краешек стула, положив мне на стол руки с длинными красными ногтями и многочисленными золотыми кольцами на морщинистых пальцах. Светлана молчала, собираясь с мыслями, отчего-то шумно дыша через рот. Я не стала ей мешать. Конечно, Олег ей такие речи забабахал, наверное, до старости дрожать будет при виде следователей. Она поднесла руку к шее и принялась перебирать и пропускать сквозь пальцы золотую цепочку, а затем, когда ей подобное надоело, принялась теребить нательный крест, тоже сделанный из золота и украшенный, или, вернее будет сказать, инкрустированный, красно-бордовыми камешками. Гранат, если не ошибаюсь. — Алина Николаевна, — она выдохнула, и утерла слезу, появившуюся в уголке глаза, размазав при этом темно-серые тени, — Я хочу написать чистосердечное признание. Кивнув, я достала из ящика стола несколько чистых листов и авторучку. Также в столе был найден лист бумаги в файле — образец написания чистосердечного признания. Лишних вопросов я задавать не стала. Во-первых, я итак все знаю, а во-вторых — она сама понимает, что слухами земля полнится, и я о ее преступлении знаю больше, чем знает она. — Вот образец, — я положила перед ней файл, — Вот бумага и ручка. Пишите.

* * *

— В конце не забудьте поставить дату и подпись, — напомнила я. Женщина кивнула и, написав «23.11.14» и простенькую роспись, состоящую из инициалов и первых двух букв от фамилии, протянула мне лист бумаги. Взяв его в руки, я пробежалась взглядом по тексту, где Светлана раскаивается в убийстве Богомолова. — Алина Николаевна, поймите меня, как женщина. Мне давно нравится Олег Дмитриевич, и я думала, что после подобного происшествия он обратит на меня внимания и… — Вы считали, что он поощрит ваше преступление? Убийство, даже совершенное из благих намерений, все равно останется убийством. А вы, Светлана Андреевна, то строите из себя борца за справедливость, то влюбленную женщину, что обезумела от любви. Мадам, не притворяйтесь. Уже не пытайтесь оправдать свое убийство, раз совершили его. Вы арестованы и будете дожидаться суда в камере временного изолятора.