Бог устал нас любить

Я вышла из здания ГорОВД, на ходу застегивая пальто. Настроение у меня было приподнятое: убийца Богомолова, этакий оборотень в погонах с идеальным маникюром и гимнастом на шее теперь за решеткой. Пусть, конечно, о ее причастности к делу догадалась не я, а Кузнецов, но сути дела это не меняет. Я улыбнулась, потянув носом морозный воздух. Уже и зимой в воздухе пахнет. Хорошо-то как… — Алинка, тебя подвезти? — Олег вышел следом за мной, тоже застегиваясь на ходу. Настроение следователя, как это ни странно, улучшилось, даже стало каким-то веселым. Видимо, всю свою злость и весь свой негатив он сорвал на Светлане, а со мной он теперь мог обращаться разве что так, как он делает в присутствии посетителей или начальства. — Так тебе ведь в другую сторону, — я улыбнулась, поправляя воротник. — Ну-у, если ты не хочешь — уговаривать не буду. Хотел вот помочь по доброте душевной… — протянул коллега, зачем-то осматривая меня с ног до головы. — Если только по доброте душевной, — я засмеялась. Олег улыбнулся. — Садись в машину, инфузория моя. Так уж и быть — включу тебе печку. Улыбаясь во весь рот, мол, я не Алина Николаевна, я Чеширский кот, я подошла к машине. Олег нажал какую-то кнопочку на брелке и открыл мне дверь пассажирского сидения. — Благодарю, — я села в автомобиль, подобрав подол пальто. Кузнецов закрыл дверь и уже через несколько секунд сел рядом со мной на водительское место. — Дорогу покажешь? — нарочно, шутки ради, произнес с акцентом он, вставляя ключ зажигания. — Покажу. Прямиком в лес, где я убью тебя, а потом изнасилую. — Может, наоборот? Так как-то приятнее будет, — он завел машину и мы тронулись с места. — Может. Дальнейшая дорога прошла довольно-таки спокойно — мы тихонько разговаривали о работе и о сегодняшнем происшествии, ставшим неожиданным для всех под тихую болтовню радио. Идиллия. Сторонний наблюдатель сказал бы, что мы счастливая семейная пара, возвращающаяся домой с работы и рассказывающая друг другу последние новости. Но мы-то знали, что все далеко не так. К счастью. Мы уже почти подъезжали к моему дому, как вдруг… — Смотри, снег! — у меня был воистину детский восторг. Я буквально с открытым ртом наблюдала, как маленькие белые точки появляются из потемневшего неба, а затем, спускаясь на землю, становятся белым ковром. А когда снег падал через узкую полоску света, исходящую от фонаря… Это не передать словами. Словно в детскую сказку попала, где с неба сыпется звездная пыль. — И правда, снег, — я уже не видела лицо Олега из-за того, что небо стало почти черным, но почему-то я была уверенна, что он улыбается. — Всегда любил снег. Он меня чем-то привлекал… Завораживал… А я просто молча наблюдала за тем, как снежинки падают на землю. Они все падали и падали, нескончаемым потоком. Дорога уже побелела, и мне это только больше радости доставляло. — Вот мы и приехали, — Кузнецов поставил машину на ручник. — Олег, — я повернула голову в его сторону, почему-то думая, что смогу посмотреть ему в глаза. Наивная… — А давай погуляем? Прямо под снегом. — Но ведь поздно уже, — усмехнувшись, ответил он. — Хотя я что, куда-то опаздываю? Идем. Он открыл дверь автомобиля и вышел. Я последовала его примеру. Стоило мне только выйти, как одна из снежинок тут же упала мне на щеку и мгновенно растаяла, превратившись в воду и скатившись по щеке, подобно слезе. Я дотронулась еще не успевшей замерзнуть рукой до того места, куда она упала, но не почувствовала ничего, кроме влаги и тепла, исходящего от моего тела. — Знаешь, — я подошла чуть поближе к фонарю и подняла голову вверх, наблюдая, как снег кружится в тусклом желтом свете, что давала лампочка Ильича, — Мне всегда нравилось, когда снег попадал на полоску света от фонаря. Было в этом что-то волшебное. — Даже сейчас? — он подошел ко мне сзади, обняв за плечи. — Даже сейчас, — я улыбнулась, положив свои ладони поверх его. — Когда я уже почти что разведена, на работе у меня завал и бродящий по улицам города убийца, а симпатичный коллега дышит мне в затылок. — Так может, зайдешь домой, раз тебе не нравится, что я тебе в затылок дышу? — Олег положил подбородок мне на макушку. Благо, рост позволял. А я все смотрела, как свет фонаря освещал идущий снег, отчего тот походил на маленькие звездочки. Даже становился желтоватым. Холодные снежинки падали мне на нос, на щеки, путались в волосах, но почему-то не было мне холодно от них. Скорее, наоборот. Словно изнутри грело что-то. — Даже не попытаюсь сдвинуться с места, — ответила я, чуть поглаживая его руки почему-то онемевшими от холода пальцами. И как они могли замерзнуть… Ведь так тепло внутри… А снег все шел и шел…

* * *

Мой смартфон, лежавший на столе, отчаянно вибрировал, информируя хозяйку, то бишь меня, о входящем вызове. — Алина, да сколько можно! — не выдержав, возмутилась мать, смотря очередной выпуск программы «Поле чудес» по «первому». — Выключи ты его, наконец, невозможно ведь отдохнуть! Я пропустила мимо ушей реплику мамы и, взяв со стола телефон, вышла на кухню и нажала на зеленую трубочку. — Слушаю. — Алина Николаевна, — послышался в трубке дрожащий женский голос. Ну, и кому я на этот раз понадобилась? Это явно по работе. — Это Карина Громова. Вы меня помните? — Помню, конечно, — я машинально начала расхаживать по кухне взад-вперед, размышляя, что же ей могло понадобиться от меня. Неужели дух покойного мужа пришел, чтобы попрощаться. — У вас что-то случилось? — Да… — было слышно, что женщина на том конце провода всхлипнула. — Кто-то подкинул мне записку в почтовый ящик. Алина Николаевна, мне очень страшно! — воскликнула она и, кажется, заплакала. Вот ведь… Только домой вовремя попала, и тут нате вам… Вздохнув, понимая, что ночь снова будет лишь наполовину «проспана», я сказала: — Ничего не предпринимайте и не выходите из дома, я сейчас подъеду. Громова рассыпалась в благодарностях, но я ее слушать не стала, молча отключилась, положив телефон на кухонный стол, рядом с кувшином с кипяченой водой и присела на табуретку, стоящую рядом. Мать, безусловно, опять начнет возмущаться по этому поводу. Ну, кто бы сомневался… Это уже этакая традиция… Но все же это было мое решение — людям помогать. Вздохнув, я поднялась с табуретки и задвинула ее под стол. Из комнаты была слышна ругань мамы на отчима. На этот раз он слишком громко шелестел газетой и мешал ей смотреть телевизор. Интересно, а когда я ей сообщу, что я сейчас уйду, а потом черт знает когда приду, она скажет «не мешай мне» или отреагирует более по-матерински? Я, стараясь не шуметь, чтобы не получить звездюлей за то, что слишком громко хожу, прошла в свою комнату и, открыв шкаф, вытянула оттуда первые попавшиеся джинсы и свитер. Мой разум уже, конечно же, не был настроен на помощь людям. Я мечтала о том, чтобы после тяжелого рабочего дня завалиться на диван и лежать брюхом кверху, тратя последние деньги на балансе мобильного телефона для того, чтобы проверить почту. Но нет, Алина Николаевна, выкусите. Вам нужно работать. Натянув свитер прямо на домашнюю футболку с логотипом «Арии», я взяла телефон и набрала номер Олега. Он ответил почти сразу же, на заднем плане было слышно, как тихонько работал телевизор, показывающий вечерний выпуск новостей. — Да, Алина. — У нас все как всегда, — я громко вздохнула. — Звонила Громова, что-то вещала мне о записке в почтовый ящик. Я сейчас еду к ней. Если можешь — подъезжай. Адрес скину смс-кой. — Я подъеду. Тебя, может, забрать? — Не стоит. Я сама справлюсь, — нажав на «отбой», я достала из шкафа пуховик и накинула его на плечи, не застегивая. Прямо вот так вот, при полном параде, я прошла в гостиную, где мама смотрела телевизор, а папа читал очередную газету, пестрящую яркими картинками. — Меня срочно вызывают на работу, — сказала я «прямо с порога», не церемонясь на приветствия. Родители разом повернулись в мою сторону. — Когда буду — не знаю. Постараюсь вернуться как можно быстрее. Сказав это, я вышла в коридор, взглядом ища свои сапоги. Из комнаты все еще слышалось возмущенное мамино: «Гена, ну ты это слышал?! На работу ее вызывают!» и невнятное мямленье отчима в ответ на это. Я обулась и, подхватив сумку, как можно быстрее ретировалась из квартиры, чтобы не слышать скандала обо мне, предназначенного никому. Маршрутки еще должны ходить. Несмотря на то, что на улице уже темно, времени сейчас всего семь вечера. А общественный транспорт у нас ходит до девяти. В общем, радует, что Громова не позвонила на два часа позже. На ходу застегивая пуховик, и одновременно кутаясь в него, как нахохлившийся воробей, оттого, что только-только почувствовала холод в подъезде, я быстрым шагом спускалась по лестнице. Идти приходилось на ощупь, ибо свет на лестничных клетках горел редко где. Эх, чертовы подростки… Вечно лампочки выкручивают… И с каких пор стала такой ворчливой? Вроде пока не семьдесят. Выйдя из подъезда, я поплелась к близлежащей остановке, мысленно ругая всех: и мир, и взбрендившего маньяка-убийцу, и себя, и маму, и Громову и даже ни в чем не повинного Кузнецова. Видимо, и правда старею.

* * *

— Расскажите мне, как все было, — я опустилась на диван рядом с рыдающей Громовой, ложкой помешивая чай в черной полупрозрачной кружке. Вдова всхлипнула, вытирая тыльными сторонами ладоней слезы. Ее мать, молодящаяся женщина лет этак под пятьдесят с вьющимися крашенными волосами, стриженными под каре, присела рядом с дочерью и, погладив ту по спине, протянула ей чашку с водой и две таблетки — как я поняла, успокоительного. — Спасибо, мам, — она в очередной раз всхлипнула и забрала таблетки из рук женщины. Закинув их в рот, запила их водой и повернулась ко мне. — Я попытаюсь… Извините, если не выйдет. — Я все понимаю, — ответила я, кивнув и полезла в сумку за блокнотом и ручкой. Карина Александровна в очередной раз шмыгнула носом и начала свой сбивчивый рассказ. — После вашего ухода у меня началась истерика. Маме удалось успокоить меня лишь спустя полтора часа. Потом, когда я уже более или менее успокоилась, мама сказала мне о том, что она забрала почту… И там было это… Простите, я не могу… — она вновь начала рыдать взахлеб, прикладывая к носу бумажную салфетку. — Кариночка, успокойся, пожалуйста… — ее мать продолжала гладить ее по спине, — Если ты будешь продолжать так реветь, и не сможешь что-либо ответить, никто не сможет помочь. У меня внутри где-то в районе сердца болезненно кольнуло. От зависти… Так вот она какая, материнская забота… Моя мать только и могла что орать на меня за косяки и доказывать что-либо. А такого… Такого не было никогда. И сомневаюсь, что будет когда-либо. Я не говорю о том, что моя мать плохой человек. Нет, ни в коем разе. Просто она чересчур реалистка. Готова дать пощечину в тот момент, когда я раскисаю, но помочь, когда мне плохо… Она на это не способна. Когда я в первый раз, причем не взаимно влюбилась и, пыталась поделиться с ней всем, что накопилось, она лишь усмехнулась, а в ответ на мои слезы дала мне хороший такой подзатыльник, что аж в ушах зазвенело. Хотя я ей даже благодарна за все это. Иначе я была бы лужей розового киселя, присыпанного ванилью. А так хоть какой-то стержень внутри есть. — Может, вы попробуете рассказать, что случилось? — обратилась я к женщине. — Не будем давить на Карину Александровну хотя бы до того момента, пока она не успокоится. — Хорошо, я попытаюсь, — ответила она, не переставая гладить дочь по спине. — Для начала представьтесь, пожалуйста. — Никанорова Любовь Викторовна. Я записала в блокноте ее фамилию и инициалы. — Расскажите, что вам известно. — Хорошо. Когда Карина ушла на опознание, я осталась сидеть с Мариночкой, моей внучкой. Когда я выходила с ней на прогулку, я забрала почту. Там была еженедельная газета и несколько писем. Одно из них было в белом конверте, на котором не было написано ни адреса, ни отправителя, ни получателя. Я не стала его распаковывать до прихода Карины. Ну, как она вам уже рассказала — по приходу домой у нее случилась истерика. Через полтора часа она успокоилась, и я ей сообщила о находке в почтовом ящике. Мы вскрыли конверт и обнаружили там записку с текстом: «Я убийца твоего мужа, и я буду на его похоронах». У Карины вновь случилась истерика из-за этого и когда она успокоилась, позвонила вам. — Спасибо. Карина Александровна, вы подтверждаете слова вашей матери? — Все верно, — кивнула она, вытирая слезы. — Скажите, а где сейчас эта записка? Могу ли я на нее взглянуть? Никанорова только открыла рот, чтобы ответить, как вдруг в дверь позвонили. — Наверное, это мой коллега, Олег Дмитриевич. Надеюсь, вы не против, если он будет присутствовать? — Нет, конечно. Я открою, — Любовь Викторовна поднялась с дивана и ушла в коридор. Ее дочь осталась сидеть на диване, изредка шмыгая носом и всхлипывая, утыкаясь носом в собственные колени, обтянутые темной тканью брюк. — Проходите, пожалуйста, Алина Николаевна вас уже ждет, — послышался голос женщины, а затем в комнату зашел Олег собственной персоны, уже без куртки, в одном свитере, и, подойдя ко мне, сел рядом со мной на диван. — Наверное, вы уже рассказали все о случившемся Алине Николаевне, — он тряхнул мокрыми от нападавшего снега волосами, и несколько капель скатились с темных волос ему на колени. — Если же нет, то я готов послушать ваш рассказ. — Вы правы, Олег Дмитриевич, я уже обо все знаю, — я протянула ему свой розово-серебристый блокнот, где уже были сделаны пометки черной гелиевой ручкой. — Даже более того — я записала все, что знаю. — Благодарю вас, Алина Николаевна, — Кузнецов кивнул и, забрав блокнот из моих рук, пробежался взглядом по строчкам, написанным моей рукой, а после, захлопнув блокнот, отдал его мне. — А могу я взглянуть на послание? — Да, конечно. Я его Алине Николаевне обещала показать как раз за секунду до вашего прихода, — Никанорова подорвалась с места и, подойдя к журнальному столику, взяла оттуда белый конверт и вернулась к нам. — Мы вложили его назад. Думали, что лучше будет, если мы вернем все, как было. Следователь внимательно осмотрел конверт со всех сторон, а затем, осмотрев разрыв, вытащил оттуда послание. Посланием оказался обычный лист А4, наверное, из пачки какой-нибудь «Снегурочки», на котором были отпечатаны слова: «Я убийца твоего мужа, и я буду присутствовать на похоронах». Запятая, к слову, отсутствовала. — Шрифт Times New Roman, размер шрифта — тридцать шесть. Какие либо знаки препинания не использованы, — сделал вывод он, осматривая «письмо», а затем, подняв взгляд на вдову, спросил: — Карина Александровна, у вас есть подозрения, кто мог бы прознать о гибели вашего мужа и подстроить подобную шутку? Она отрицательно помотала головой. Ее мать, все еще сидевшая рядом, лишь поджала губы. — А у вас, Любовь Викторовна? — на этот раз задала уже я. Но и мне в ответ помотали головой. Я не удержалась и вздохнула. — Нам следует сдать конверт и записку на экспертизу, чтобы, возможно, выявить отпечатки пальцев отправителя. Если у вас к нам нет каких-либо просьб или вопросов, то мы с Алиной Николаевной сейчас проследуем в отделение… Громова внезапно схватила меня за руку, до побеления костяшек обхватывая ладонь своими тонкими пальчиками. Я, удивившись, чуть приоткрыла губы, не в состоянии вымолвить ни слова. И Олег, и ее мать, наблюдавшие эту картину, тоже были более чем поражены подобным. Карина подняла на меня взгляд и посмотрела прямо в глаза, отчего меня вновь передернуло — почему-то мне был жутко неприятен на вид ее слепой глаз с бельмом. Прямо до мурашек вдоль позвоночника и дрожи в руках, но я старалась не подавать виду — это не тактично все же. — Пожалуйста, не уходите! — попросила она со слезами в голосе. — Умоляю вас… Я очень боюсь, что он придет и к нам домой и отберет последних дорогих мне людей. Пожалуйста, не уходите… Мне будет спокойнее, если вы останетесь. Я перевела взгляд на Олега. Он лишь кивнул и зачем-то взял меня за вторую руку. — Я останусь. Не знаю, что насчет Алины Николаевны, но я останусь. — Я тоже останусь, — подтвердила я, понимая, что возвращаться сейчас домой — это значит выслушать очередной скандал от мамы. А сейчас мне этого хотелось меньше всего. Вдова вновь заплакала, рассыпаясь в благодарностях. Казалось, что скажи мы ей сейчас целовать нам ноги — она бы это сделала. То ли она настолько была тронута нашим поступком, то ли настолько благодарна. — Спасибо, спасибо… — лепетала она сквозь слезы, словно ребенок, не желая выпускать мою руку из своей. — Я постелю вам наверху, — произнесла ее мать, все еще гладя дочь по спине.