Бог устал нас любить

— Не спишь еще? — Олег, постучавшись, заглянул в «мою» комнату. — Нет, заходи, — я села на кровати, подтянув одеяло к груди, чтобы выглядеть более-менее прилично. Хотя о каком приличии может идти речь, когда Кузнецов самолично в одних парадных джинсах заявился в мою опочивальню? И с каких это пор наше общение перешло на такой уровень? — А тебе-то чего не спится? — спросил он, присаживаясь на край кровати, отодвинув в сторону одеяло, чтобы не сесть на него. Логичный вопрос. Сам пришел ко мне, разбудил бы меня, если бы спала, а теперь еще и спрашивает, почему же я не сплю. — Не могу я спать на новом месте, — созналась, машинально кутаясь в одеяло. Кузнецов хмыкнул: — А как же «на новом месте приснись жених невесте»? — В последний раз мне приснился Чикатило. Знаешь, не особо-то я и замуж хочу, — я попыталась отшутиться, но вышло как-то вяло и, скорее, это прозвучало грустно, нежели смешно. — А сам-то чего не спишь? — Зло не дремлет, — подмигнул он мне, откидываясь ко мне на подушку. Я, как ни странно, даже не возразила ничего — уже пусть делает, что хочет. Да и глупо вякать в моем положении. — Верно, оно дрыхнет, — я легонько щелкнула Олега по носу, отчего тот непроизвольно зажмурился. — Да и не особо оно дрыхнет, если учитывать, что происходит в городе. Я вздохнула. Это «зло» не дает покоя ни живым, ни мертвым. Уже даже не так страшны убийства, как страшна «Санта-Барбара», которая происходит по их причине. Расплата над ни в чем не повинным человеком, хорошая с виду женщина, что сама себя усадила гнить за решетку из-за религиозных предпочтений, сломанная жизнь вполне молодой девушки и девочка, оставшаяся сиротой. А теперь еще и эта записка, перевернувшая, казалось бы нормальный день для следователя с ног на голову. Хотя я сомневаюсь, что она от настоящего убийцы. Скорее всего, это шутка от какого-нибудь полоумного любителя черного юмора вроде Олега. Или, если это и правда писал убийца, то вряд ли это наш серийный маньяк — то он бесшумный и невидимый, прямо человек тень, то он делает нам недвусмысленные намеки о его дальнейшем местонахождении. Так не бывает. Или он нас совсем за дураков считает, что мы Скотланд-Ярд 1888 года, раз делаем подобное. Или наоборот — он делает это, чтобы отвести от себя подозрения? Вот черт, голова идет кругом от всего этого! Почему все не может быть, как в кино — плюнул и попал в серийного убийцу, зарубившего троих маникюрными ножницами?! — Как думаешь, какой смысл в этой записке? — я также в наглую, как и он лег ко мне на подушку, положила руку ему на макушку и запустила пальцы в короткие волосы. — Ну, как показывает мой опыт — это чья-то злая шутка. Согласись, ты ведь считаешь также. И в основном это делают «униженные и оскорбленные» — брошенка-любовница, внебрачный ребенок, тот, кому он здорово навредил, а также тот, кому он задолжал крупную сумму денег. Просто шутки ради, чтобы, так сказать, хоть какую-то моральную компенсацию себе вынести за счет этого. Могу тебе даже реальный пример привести, мне отец рассказывал. Он у меня, как тебе известно, судья. Парень заявился в дом к убийце своей матери и сказал, что убил его - убийцу. Его сразу же родственники из мести прихлопнули. А на самом деле он всего лишь связал и закрыл в подвале того типа. Это, конечно, тоже статья, но все же это не такое ужасное преступление по сравнению с тем, что совершил убийца. А парень на самом деле хотел просто поиграть на нервах, так сказать, месть за все, только не столь кровавая, а, скорее, психологическая. Вот и тут, возможно, также. Так что нам с утра нужно будет расспросить Громову, рассказывала ли она кому-либо об убийстве мужа. Хотя, знаешь ли, слухами земля полнится… — То есть ты намекаешь на то, что нам необходимо проверить всех знакомых Громовых? — Для начала поговорим с Кариной и ее матерью. Что-то не нравится она мне… — Какая из? — осведомилась я, удивленно приподняв брови. Кузнецов поднял на меня взгляд, но из-за полумрака я не увидела и цвета — лишь то, как отражается тусклый свет из-под щели под дверью в его глазах, он словно сверкнул как-то по-демонически зрачками в полутьме. — Обе. Одна ревет взахлеб, не в состоянии успокоиться. Может, это и есть нормальная реакция на случившееся, но кто знает, оплакивает ли она усопшего мужа или усопшую вместе с ним совесть. Я тебе уже говорил, что женщины в два раза больше поддаются чувству вины после совершенного преступления? Вторая же, теща, абсолютно спокойна. Опять же — одному черту известно, наглоталась ли она успокоительного, чтобы не рыдать при убитой горем дочери, плевать ли ей на убийство нелюбимого зятя, или же она вовсе с ног до головы испачкана его кровью. Не забывай о том, что криминалист сделал предположение, что убийца женщина, причем, которая в два раза ниже и слабее его. Семидесяти процентная вероятность того, что убивала женщина. А это как-никак больше половины. А что, Громова или ее мамаша не подходят под это описание? Так что делай выводы, Журавлева. — Смотри, но ведь велика и вероятность того, что это сделала озлобленная любовница, а ты обвиняешь несчастную вдову и ее мать. Да и потом, зачем бы они пошли на кладбище? Чтобы выследить его? Не моли чепухи. Вилор говорил, что Громов и «Нэнси» были любовниками на почве того, что он продавал ей наркотики. Так что, ревнивая женушка, прознав о том, что он не забыл свою Нэнси из глубинки, огрела его башкой о крест любовницы за то, что он притащил ей на могилку белые розочки? Да и не забывай — ее в морге вывернуло. А будь она убийцей, она бы максимум театрально поморщилась бы. А вырвало бы ее на месте преступления, раз она такая мнительная. Но там я ничего подобного не увидела, вроде чистенько все было. Олег хмыкнул и проворчал что-то невнятное. Но спорить со мной все же не стал. Видимо, все же согласен. Или пытается так доказать всем своим видом свое благоразумие, мол, я с тобой даже спорить не стал, я умнее тебя. — Самое разумное сейчас, по моему мнению, будет допросить Карину и сходить на похороны, дабы понаблюдать за реакцией пришедших. Кто-то чем-то да выдаст себя. Знаешь, раз убийца и правда будет на похоронах, то у нас есть, по крайней мере, пять личностей, которых мы можем подозревать… — я решила продолжить рассуждать, надеясь, что мои рассуждения все же окажутся верны, и Олег меня поддержит. Но он только выразил свое мнение, сказав пару слов (пусть и не совсем цензурных) и, очевидно, нахмурив лоб. — Ну-у, во-первых, — Карина, во-вторых, — ее мать. В-третьих, и, в-четвертых, мы с тобой. Сам ведь говорил, что до полного выяснения обстоятельств нельзя снимать обвинения со всех. Ну, а в-пятых — сам погибший. Это явно не самоубийство, но чем черт после Нового Года не шутит. А, ну, да, еще не стоит исключать кладбищенских работников. Не знаю, правда, сколько их будет, но факт остается фактом. Ах, да, чуть не забыла, еще те, кто там УЖЕ лежит. Но у них-то стопроцентное алиби — они мертвы на момент убийства. — Ты мыслишь слишком узко, — Кузнецов покачал головой. — А как же некромантия, магия, зомби-апокалипсис и вселение дьявола в мертвые тела? Я засмеялась. А здорово он меня подколол, пожалуй, я это запомню. Но перед этим он получит ответный «удар». — А ты читаешь слишком много фентези. Хотя радует, что это не «Пятьдесят оттенков серого», иначе ты бы мне просто так лежать рядом с собой не позволил бы… — вновь засмеялась уже своей, в моем понимании удачной, шутке. А Олег, видимо, посмотрел на меня полным недоумения взглядом — в темноте этого не видно. Он что, ничего не понял? Он что, не сидит в соцсетях, где из-за этой «книжки» проводятся целые баталии? И мне, смущаясь и розовея до кончиков ушей, пришлось пояснять, что же это такое, эти загадочные серые оттенки. Самое удивительное, что мы за этими разговорами — о работе и ни о чем, — сами не заметили, как заснули. На утро нам обоим, конечно же, будет стыдно, что мы даже не нашли в себе силы расползтись по койкам. Ну, а мне еще за то, что этакая недотрога вроде меня, которая за руку себя не всегда взять позволит, оказалась в одной постели со своим напарником. Хотя и без пошлостей все, но такое чувство, будто было все где только не было. Ну, и кто теперь святоша, почти разведенная Алина Николаевна? Но к черту это все. Терпит до утра. А пока спокойной ночи нам. И желательно, чтобы хоть там не было убийств и крови. Пусть там будут желто-розовые пони и лиловые коты, что могут ходить только боком. Сладких снов нам. А приснился мне Олег.

* * *

Проснулась я от того, что кто-то активно долбился в дверь, сопровождая это криками: «Алина Николаевна, Алина Николаевна!». Я с трудом разлепила веки, пытаясь сообразить, где же я, что меня зовут по отчеству. В это же время послышалось удрученное мычание разбуженного Олега. Так, стоп... А что он делает со мной? Ах, да, точно, мы же вчера разговаривали и, видимо, не заметили, как вырубились от усталости. Самое забавное или даже плачевное было то, что я обнимала его обеими руками и ногами, а голову и вовсе положила ему на живот. Видимо, во сне я приняла Кузнецова не то за бывшего мужа, не то за огромного плюшевого мишку-мутанта. — Что это? — шепотом спросила я у него, выпутывая его из собственных объятий, снимая руки и ноги. — Видимо, хозяйка дома, — дождавшись, пока я освобожу его, он откинул с себя одеяло и встал с кровати. Я же смогла лишь сесть и прикрыться выше упомянутым одеялом, натянув его до подбородка и взглядом искать свои джинсы. — Что-то случилось? — следователь распахнул дверь комнаты, и перед нами предстала бледная и перепуганная Никанорова. Женщина стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу, будто пришла не в комнату в собственном доме, а просить милостыню у грозной барыни. Также она заламывала пальцы и кусала губы и, казалось, вот-вот расплачется. Через открытую дверь был слышен громкий детский плач. Здесь, видимо, неплохая звукоизоляция в плане дверей. Пока дверь не открыли — в комнате стояла абсолютная тишина. Пожалуй, это более чем удобно для большого дома с несколькими жильцами. — Ребенок плачет уже минут двадцать… Я и стучалась, и ломилась в комнату к Карине — но она не открывает… Помогите, пожалуйста, мне кажется, что случилось что-то страшное! — ее голос дал слабину и дрогнул — впервые за все время, которое я разговаривала с ней. И глаза женщины блестели от подступивших слез… — Так, стоп! Вы уверены, что она просто не ушла куда-то? — сразу же спросил Кузнецов. — Ботинки и куртка на месте, — Никанорова отрицательно помотала головой. — А что она просто не наглоталась успокоительного и уснула? А ребенка попросту не слышит? — вмешалась уже я, поднимаясь с кровати и подходя к ним поближе. Плевать, что я в одной застиранной футболке. — Вот этого я как раз и боюсь, — Любовь Викторовна едва не плакала — уже даже шмыгала носом, — У нее слабое сердце, оно может не выдержать передозировки лекарствами. Она ведь говорила, что у нее все в порядке с сердцем... Зачем она соврала? Олег закусил щеки изнутри и зачем-то поднял глаза к потолку, видимо, размышляя, как же лучше поступить. То, как он закусывает щеки изнутри, я видела, причем ни раз — он всегда так делает, когда задумывается. А вот жест с глазами к потолку — впервые. Может, он просто глаза закатывать не умеет? Но принятие решения у Олега, к слову, не заняло и минуты. Вскоре он шумно выдохнул и, несколько секунд пробуравив глазами Никанорову, сказал: — Хорошо. Ведите меня в ее комнату. Женщина кивнула и, указав рукой куда-то вправо, пошла по указанному ею же направлению. Кузнецов пошел следом за ней, чуть подергивая плечами от нервного напряжения. Я же махнула ему, мол, я догоню, а сама принялась искать свою одежду. Почему-то ее нигде не было. Вот и думай, живет здесь домовой или я Маша-растеряша… Поиски заняли добрых пять минут, и еще бы заняли раз семь по столько же, если бы я не решила оставить это дело. Плюнув и выругавшись, я вышла в коридор, как была — в одной футболке. Буквально через две двери Олег, ругаясь на великом и могучем, пытался плечом выбить дверь. Спецназовец предпенсионного возраста, блин. Но, хочу сказать, что я вместе со своим сарказмом ошибалась. Дверь Кузнецову выбить все же удалось, пускай и не сразу. — Надеюсь, что вы не подадите на меня в суд за порчу имущества, — отшутился он, вопреки всем правилам приличия заходя в комнату первым. Ребенок вопил неимоверно, казалось, что от его крика лопнут барабанные перепонки, и потрескаются стекла. Любовь Викторовна, только зайдя в комнату, сразу же бросилась к плачущей в колыбели внучке, не обращая внимания на дочь, лежавшую на широкой двуспальной кровати, раскинув руки в стороны. К слову, о Карине. Она лежала на кровати, одетая в светло-зеленый пушистый махровый халат. Ее лицо, пожалуй, было белее бумаги. Олег, подойдя к кровати, положил ей два пальца на шею, а после, кивнув мне, мол, жива, начал легонько похлопывать ее по щекам. — Карина, с вами все в порядке?! — повторял он, не переставая давать ей пощечины. Ее мать, в это время ходившая с малышкой на руках, наконец, заметила свою дочь, которую Кузнецов тщетно пытался привести в сознание. — Что с ней? — Пока не знаем. Пульс есть, — я, словно желая убедиться в правоте собственных слов, хотела было взять ее за руку, но тут заметила, что у нее в ладони, плотно сжатой в кулак, было что-то. Неужто ее мать была права? Все же говорят, что материнский интуиция — самая сильная, которая только может быть. Она что, и тут не подвела. — Олег, — я тронула его за плечо и взглядом указала на ее руку. Он понял меня без лишних слов. Взяв одной рукой руку женщины за запястье, он другой рукой принялся разжимать ее пальцы. Получилось у него не сразу — вдова вцепилась в этом «что-то» мертвой хваткой. Я хотела помочь следователю и даже попыталась подлезть ему под руку, но в ответ лишь получила: «Не лезь». Когда Кузнецову все же удалось сделать задуманное, на простыни выпал белый флакончик и покатился вниз, желая соприкоснуться с полом, но я успела предотвратить это, перехватив его. На этикетке было написано что-то на иностранном языке — это даже не английский. Если не ошибаюсь, то это немецкий. Открутив крышку, я увидела, что он пуст. Вряд ли там была одна таблетка, которую она выпила и заснула с пузырьком в руке. Так, насколько я знаю, делают лишь при совершении суицида не то для большего пафоса, не то забывая выкинуть пустую коробку. Выходит, что… — Я, конечно, не знаю, что здесь было, — я засунула нос во флакончик, пытаясь на нюх определить, что же там было, — пахло, кстати, валерьяной, — Но здесь пусто. Не говоря ни слова, следователь поднял Громову на руки. — Что вы делаете? — Никанорова, наблюдавшая за происходящим, тут же начала задавать вопросы, дабы удовлетворить свое любопытство. Олег, которому, понятное дело, было не до ответов, сквозь зубы рявкнул: — Жизнь ей спасаю! Алина, открой мне дверь в ванную! Я, сначала испугавшись и растерявшись, начала метать из стороны в сторону, словно тигр по клетке. Но Кузнецов, рыкнув, вывел меня из этого состояния. Обогнав его, я бросилась в сторону ванной и открыла дверь. Следователь шел за мной. Несмотря на то, что он старался идти как можно быстрее из-за того, что он вынужден был нести на руках килограмм этак пятьдесят-шестьдесят, его шаг заметно замедлился. Да и сам он, казалось, словно прогибался под ее тяжестью. — Ты мне сейчас поможешь, — раздавал указания он, занося женщину в ванную. — Подержишь ей волосы. — Хорошо. Олег поднес ее к ванне и, поставив ее на колени, уперев ее руки о бортик сантехники. Я опустилась на колени рядом с Кариной и взяла ее за волосы, чтобы те не спадали на лицо и не мешались. Кузнецов разжал ей челюсти и засунул два пальца в чуть приоткрытый рот. Через секунду ее вырвало и, закашлявшись, Громова пришла в себя. Следователь брезгливо вытер пальцы о собственные джинсы. Я все еще стояла на коленях, держа темные волосы женщины и переводя взгляд то на нее, то на моего коллегу. — Таблетки вышли вместе с рвотой. Вам повезло — еще бы пятнадцать минут и без промывания желудка не обошлось бы в лучшем случае. Что хоть за таблетки-то были? — он не смотрел ни на вдову, ни на меня, устремив взгляд куда-то в коридор, откуда все еще был слышен детский плач — видимо, Любовь Викторовна, дабы успокоить внучку, расхаживала по коридору из стороны в сторону, заодно заглядывая в ванную для удовлетворения своего любопытства. — Снотворное, — сдавленным шепотом ответила она, все еще склоняясь над ванной. — А почему мой ребенок плачет? Олег, не выдержав, фыркнул что-то вроде: «Потому что у него мать дура». Правда, говорил он довольно-таки тихо, поэтому я с трудом расслышала, что он сказал, а Громова, думаю, не услышала ничего вовсе. В ванную заглянула мать Карины с внучкой на руках. — Все в порядке? — спросила она, покачивая все еще плачущую малышку на руках. — Вполне, — кивнул Кузнецов. — Но «скорую» все равно вызвать не мешало бы. — Мама, а что с Мариной? Почему она плачет? — Громова попыталась подняться на руки, но, ослабевшая, она не смогла встать, лишь упала на четвереньки. Олег вновь поднял вдову на руки. Карина Александровна по началу сопротивлялась и брыкалась, но затем все же успокоилась, смирившись со своей участью. — Я отнесу ее в комнату, а Алина Николаевна вызовет «скорую». И покормите, наконец, ребенка. Я, конечно, не мать, но даже мне понятно, что она голодна.

* * *

— У нее отравление, — сделала заключение врач «скорой», щупая пульс Громовой. Я, все же найдя свою одежду под кроватью, стояла в дверном проеме, облокотившись о косяк. Олег же присел на стул, стоящий у ее кровати. — Что с ней вообще произошло? — Таблетки перепутала, — ответил Кузнецов. — А вы, собственно говоря, кем ей приходитесь? — мужчина отпустил руку неудавшейся самоубийцы и выпрямился. — Друзья семьи. В соседней комнате находятся ее мать и дочь, если вам необходимы родственники. Врач кивнул и принялся говорить назначения, на что Олег поддакивал или мямлил: «Хорошо». Я же просто стояла и молчала, уставившись в одну точку. Ничем не отличалась от Громовой, разве что в вертикальном положении была и в сознании. Доктор все еще продолжал что-то говорить Олегу, но я его не слушала. Мне итак хватало проблем по горло, а забивать голову еще этим… В общем, чудненько сегодня денек начался. Вдова, пытающаяся покончить жизнь самоубийством, «скорая», десяток пропущенных вызовов от мамы (ути-пути, какая забота!), недосып, так еще, вдобавок ко всему, на работу опоздали. Узнает об этом начальство — вздрючит нас по полной программе так, что мало не покажется. Еще и скажет, что мы бездействуем — по городу шляется убийца, а мы тут с вдовой одного убитого тетешкаемся. Олег, выслушав все настояние врача, вызвал проводить его и пришедшую с ним сердитую медсестру до машины скорой помощи. Я же даже не сдвинулась с места и осталась в комнате, сев на пол, застеленный дорогим ковром. Послышалось, как хлопнула входная дверь, а через несколько секунд шаги по лестнице — Кузнецов возвращается. — Что сказала «скорая»? Я встрепенулась. В комнату зашла и стояла на пороге мать Карины — уже относительно спокойная и в другом свитере. — Я не вслушивалась, если честно. С врачом Олег Дмитриевич разговаривал. — А я вот только Маришку успокоила, — сказала она мне, словно оправдываясь в том, что сама не слышала всего того, что они говорили. — Она уже услышала. На этой фразе в комнату вернулся Олег, и Никанорова вновь задала свой вопрос, что до этого услышала я. Но на этот раз она все же получила свой ответ. Я не вслушивалась и в то, что ей рассказывал мой коллега — не было ни сил, ни интереса. — Ну, а теперь мы вынуждены вас покинуть — мы итак уже опаздываем на работу. Алина Николаевна оставит вам наши телефонные номера — рабочие и личные. Звоните в случае необходимости. Я постараюсь заехать после работы, чтобы проведать Карину Александровну и вам помочь, если что-то понадобится.