Бог устал нас любить

Подъезжая к отделению, мне предстала совершенно неожиданная для меня картина. Для Олега, впрочем, тоже, ибо такой смачной ругани, что вызвала удивление, я от него не слышала никогда. Из «нашего» морга четверо мужчин, видимо, работники ритуальных услуг, выносили гроб. Неподалеку стоял черный катафалк с надписью «Ритуальные услуги», уже с открытыми дверями. Около него стояла женщина в черном пальто и с ярко-малиновым шарфом на шее, который вместе с кудрявыми белокурыми волосами прикрывал лицо. Она размахивала руками, показывая жестами что-то работягам. — Интересно, чей это они вывозить собираются… — задумчиво проговорила я, наблюдая за этой картиной. — Похищение трупа Громова, — усмехнулся мой напарник, ставя машину на ручник. — Думаю, Богомолова. Вроде его родственники все собирались его похоронить. Жаль, отсюда лица не вижу, так бы точно сказал, его это сестра или нет. Она вроде тоже блондинка. — Так подойди поближе, заодно и узнаешь, что это за похоронный балаган. — Пойдем со мной, вдруг она меня покусает, — Олег, несмотря на всю серьезность ситуации, сложил руки в молящем жесте и выпятил вперед нижнюю губу, делая морду кота из «Шрэка». Я прыснула — уж больно карикатурно это все выглядело. С виду такой взрослый и приличный человек, даже в костюмах иногда ходит, а тут — рожи корчит. Эх-хе, такой талант загубил, когда не пошел в театральный. Был бы комиком каким-нибудь, концерты бы у него были… А так он убийц по кладбищам ловит. — Ну, пойдем, раз боишься, что она тебя укусит, — я отстегнула ремень безопасности и, открыв дверь автомобиля, вышла на улицу. Кладбищенские работники, поминая крепким словцом и умершего, и женщину, и матерей друг друга, и конструктора катафалка, пытались запихнуть гроб внутрь — они вчетвером пытались затолкнуть его, а из катафалка кто-то помогал затянуть его. Видимо, это водитель. — Пойдем, — Кузнецов похлопал меня по плечу. — Думаю, баб она не трогает, так что тебе нечего бояться — А вдруг трогает? — я для большей карикатурности вида округлила глаза. — Тогда все же иди ты первой, тебя не жалко. Я показала ему язык, но все же пошла по направлению к «похоронной процессии», ступая по скользкому асфальту, словно пингвин, чтобы не поскользнуться и не упасть. Олег шел сзади меня, высказывая свое недовольство по поводу гололеда. Шаги его были непривычно тяжелыми и частыми — обычно шагов Кузнецова не было слышно вовсе, а тут словно слон за тобой семенит… Еще и матом ругается… Я была более сдержана в выражениях, — я все-таки девочка, — хотя чувствовала, что вот-вот я растянусь и как начну… Чертов вчерашний снег… Чертова зима… Чертов Кузнецов… — Если ты сейчас упадешь, — прошептал он мне в самое ухо, подкрадываясь сзади, — Мне придется вызывать подъемный кран. Я вздохнула. Ему сзади, все же, было видно, как я, искривив ноги буквой «зет», ходила по-пингвиньи. Хотя Олег, я более, чем уверена, ходил также — уж лучше побыть минут пять пингвином, чем отбить себе все, что только можно. Женщина, убирая светлые волосы с лица, внимательно посмотрела на нас, но все же ничего не сказала. Я изучала ее внимательным взглядом в ответ, рассматривая чуть ли не каждую золотистую пуговицу на ее пальто. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Просто стояли и молчали, разглядывая друг друга. Пожалуй, я еще никогда не попадала в столь неловкое положение. Между ней и мной в катафалк заносили или, вернее будет сказать, затаскивали гроб, используя при этом не совсем приличные выражения. Из машины была видна еще одна пара мужских рук, помогающая втащить деревянный ящик внутрь. Позади себя я слышала шаги Олега, а затем и его сбивчивое дыхание. От холода Кузнецов едва ли не сопел, как закипающий чайник. Впрочем, мое дыхание тоже было не по-бунински легким. Мой коллега тоже молчал. Он явно медлил. Я уже знала его повадки, как родная мать. Когда он не знал, что сказать — он теребил в руках первое, что под руку попадется. На этот раз это оказался мех на капюшоне моего пуховика. Перебирал его своими длинными пальцами, пропуская пушок меж ними, изредка потягивая на себя и, собрав в подобие пучка несколько ворсинок, скручивал их в жгутик. Я не стала ему ничего говорить и протестовать — мне, в принципе, ни холодно, ни жарко, тем более, что ковырялся в нем не незнакомый мне человек а мой коллега, даже друг, как он однажды назвал себя. Олег буравил взглядом женщину, разглядывая ее неприлично яркий для данного события шарф. Она поежилась: не то от холода, не то от пристального взгляда чужих глаз. Кузнецов продолжал перебирать мех неизвестного мне животного на капюшоне, но, однако, сказать не решался ни слова. Его будущая оппонентка оказалась смелее его — теребя позолоченную пуговицу пальто, она спросила: — Что вы хотели? — голос ее был тихим, мягким, но, несмотря на это, звонким и мелодичным. Возможно, его обладательница обладала неплохим музыкальным слухом и, наверное, пела. Я думаю, что у нее неплохо получилось бы. — Вы сестра Богомолова, Ольга Федоровна, если я не ошибаюсь? — Олег отстал от пушка и убрал руки вниз, на этот раз схватившись за мой рукав. Она кивнула: — Да, вы правы, Олег Дмитриевич. Я вас тоже помню. И вы разрешили мне забрать тело моего брата… — Да, я помню. Не признал вас издалека. Не составит ли вам труда пройти в мой кабинет вместе с моей коллегой, Алиной Николаевной, чтобы подписать документ о том, что вы забираете из морга тело своего брата? Я останусь здесь и помогу ребятам. Думаю, им не помешают лишние руки. Поведение Кузнецова вызвало у меня удивление. Редко замечала за ним нечто подобное — безвозмездная помощь просто так, чисто по-человечески. Обычно он придерживался мнения, что «человек человеку — волк» и что каждый катит свою телегу. Особенно это было ярко выражено по отношению к чужим. То есть мне он еще готов был с полпинка помочь, но чтобы чужому человеку… Боже упаси. Нет, я не хочу сказать, что Олег плохой и не отзывчивый — он может и бабушку через дорогу перевести, и бездомного котенка сарделькой покормить, но чтобы Олег помогал тем, кто сам способен сделать это или выполняет свою работу — это нонсенс. Он если и делал подобное, то лишь в тех случаях, когда мог извлечь из этого какую-либо выгоду для себя. Но совершить подобное безвозмездно… Олег был слишком горд и высокомерен для этого. — Да, конечно, — согласилась Богомолова. — Алина Николаевна, а… — Кузнецов, видимо, решил спросить у меня, согласна ли я на его условия. Забавно, учитывая, что он решил все за меня. — Олег Дмитриевич, — я оборвала его на полуслове. Выслушивать одно и то же несколько раз было нудно и скучно, поэтому предпочла это дела погасить сразу же. — Я сделаю все. Кузнецов вместо этого склонился к моему уху и, вновь запустив пальцы в мех на пуховике, шепотом сказал мне: — Бумажка в зеленой папке слева на третьей полке. Там карандашом на форзаце написан номер 360. Я специально положил ее сверху, когда она ее подпишет — положишь сразу после заключения от Федотыча. — Я поняла, — конечно, слышала я это далеко не в первый раз, и в каком порядке раскладывать материалы уголовного дела знала не хуже самого Олега. Но он, не то, чтобы освежить мою память, не то для того, чтобы показать собственное превосходство, напомнил мне об этом еще раз. К слову, нужной мне была лишь информации о том, в какой папке дело Богомолова. Несмотря на то, что чистосердечное признание у Светланы принимала я, по крайней мере, в бумажном варианте, бумажной волокитой по этому поводу занимался Кузнецов. Я же взяла на себя возню с документами по Громову. — Пройдемте со мной, — обратилась я к Ольге Федоровне. — Обещаю, что это не займет много времени.

* * *

— Благодарю вас, — сказала я, убирая документ назад в папку на присущее ему место. — Не знаю, сможет ли вас обрадовать эта новость, но убийца вашего брата уже задержан. Женщина, теребившая до этого край своего малинового шарфа, подняла на меня взгляд, откинув с лица длинные пряди волос. — Он был убит?.. — тихо спросила она, смотря словно сквозь меня. — Я думала, что он сам… — У него была склонность к суициду? — уточнила я, совсем забыв о тактичности и прочих вещах. В то же время я закрыла папку и убрала ее на край стола. — Да. Как вы знаете — у него были психические отклонения. Помимо тяги к насилию он шантажировал мать тем, что убьет себя, когда что-то было не так, как он хочет. Мы не верили ему до того момента, пока он не вспорол себе вены. Тогда-то он и попал в психиатрическую больницу. Так что я решила, что он сделал это, когда вы поместили его во временный изолятор или как там он называется. Вы, вроде, его обвиняли в убийствах на кладбище? Нет, я ни в коем случае не говорю, что вы виноваты в смерти моего брата. Мой брат был больным человеком, просто безумным сумасшедшим, который мог с собой сделать все, что угодно. И даже будь его гибель — самоубийством, я бы ничуть не удивилась. — Простите меня, пожалуйста, за бестактный вопрос. Я сейчас к вам обращусь не как человек, желающий удостоверить свое любопытство, а как следователь. Убийства, по обвинению в которых и был задержан ваш брат, остались нераскрытыми, поэтому вопрос имеет место быть. Скажите, а давно у вашего брата была склонность к насилию? Богомолова замялась. Поглаживала пуговицу на рукаве пальто, рассматривала ворсинки на шарфе, при этом опустив взгляд вниз. Как я поняла — она испытывала стыд за брата. Мало того, что он сумасшедшим был, из-за чего на нее в нашем маленьком городке обязательно бы показывали пальцем, так еще и, как оказалось, он был и садистом. Может, и сестре перепадало за все хорошее, вот только теперь ей стыдно об этом сказать. — С самого детства… Я на пять лет старше его, и я прекрасно помню, как все начиналось. Сначала он мучил животных — подрезал и поджигал усы дворовым котам, кормил собак мясом со стеклом. Я рассказывала обо всем этом матери, но она не верила мне, говоря, что я все это выдумала — в детстве у нас с Маратом были не самые лучшие отношения. Да и для мамы он всегда был самым лучшим — любимый младшенький сыночек. Не верила она и нашему старшему брату, Игорю, что на три года старше меня. Мать считала, что все это сказки детского воображения. Когда ему было двенадцать, он, как сейчас помню, пытался отрезать Игорю ухо, пока тот спал. Не знаю, чем бы все это закончилось, если бы в комнату в тот момент не зашла я. Но мама не поверила и в этот раз. Марат начал хлопать глазками и говорить, что он всего лишь играл, да и нож был игрушечный. Тем самым он выставил двоих взрослых людей дураками перед матерью. Мой старший брат задумался над тем, чтобы снять хотя бы комнату и сбежать туда вместе со мной. Но мы передумали, побоясь оставить маму один на один с этим чудовищем. Мы даже первое время связывали его на ночь, но он нажаловался матери, и нам пришлось отставить эту затею. Мы уже тогда поняли, что с братом творится что-то неладное, но мама… Она до последнего не хотела верить в это. Даже когда ее любимый Маратик попал в детскую комнату милиции за то, что в школе сломал руку первокласснику. Ведь они «всего лишь играли». Ему было четырнадцать, когда я в тайне от матери повела его к психиатру. Диагноз был неутешительный — острое шизофренеподобное психотическое расстройство. Откуда и взялась эта склонность к насилию и прочему. Мне предложили тут же госпитализировать его, но я отказалась, боясь гнева матери. И, как выяснилось, не прогадала. Мне пришлось водить его к психиатру в тайне от матери, чтобы хоть как-то помочь ему. После занятий в мед училище, — из-за Марата мне пришлось отказаться от мечты стать журналистом и учиться на медсестру, чтобы, если понадобится, оказать ему помощь. Игорю тоже пришлось отказаться от свиданий с девушками и прочего — мы целыми сутками были вынуждены сидеть около Марата, чтобы он не натворил чего-нибудь. Но даже общение с психиатром продлилось недолго — он все рассказал матери, и мне влетело за это по самое «не хочу». Мама до последнего отказывалась понимать, что он не здоров. Когда ему было шестнадцать, он впервые дал ей пощечину, а после вспорол себе вены на локтевом сгибе лишь из-за того, что она не пустила его на прогулку среди ночи. Тогда мы даже не стали спрашивать согласия матери, стоит ли отдавать Марат в «дурку». Сами же и отвезли его, связав по рукам и ногам. Я устроилась туда медсестрой, чтобы присматривать за ним. После мать уговорила меня забрать его оттуда. Ну, а через некоторое время Марат, насмотревшись телевизора, увлекся сатанизмом. Целыми днями из его комнаты было слышно бормотание на латинском. Мы не отнеслись к этому негативно — все же лучше, чем издевательства. У него даже появились, с позволения сказать, друзья по интересам. Мама была просто в восторге от этого. К сожалению, долго она этого не видела — инфаркт. Сердце устало справляться со всем этим, и ее не стало. После ее смерти Марат закомандовал, что хочет жить один. Отговаривать его не стали — кто знает, что взбредет ему в голову на этот раз. Оставили ему квартиру матери, а сами расползлись по съемным квартирам, по очереди заходя к нему. У него в гостях вечно были неформалы со странной внешностью, вечно пахло сигаретами, и громко играла музыка. Соседи на него жаловались, но я не могла ничего поделать. Знаете, я все же не удивлюсь, если выяснится, что он причастен к этим убийствам. Несмотря на то, что он мой брат, и что я его любила, — да и сейчас люблю, пусть и по-своему, — я смотрю на вещи реально. Он больной человек, который способен… был способен даже на такое. Поэтому мне и удается держаться спокойно. Вы, наверное, решили, что мы его ненавидели, поэтому нам так плевать на его смерть. Но… — Ольга вдруг расплакалась, хотя до этого держалась спокойно и холодно. Она рыдала навзрыд, вытирая слезы ладонями и шарфом, издавали и крики, и жалобные всхлипы, при этом ее плечи вздрагивали, будто от холода. Я не знала, как ей помочь. Очень хотела, но не знала, как. Я просто не умела… — Простите, пожалуйста, Алина Николаевна… Я уже просто не могу… Мой младший братик… Всю жизнь я за ним смотрела, чтобы он не натворил глупостей… Теперь его не стало… Лучше бы меня саму убили! — она не могла успокоиться. Слезы катились по ее лицу непрерывным потоком, словно на нее вылили ведро воды. Я не нашла ничего лучше, как протянуть ей стакан с минералкой. Кивнув, Ольга, выпила его залпом, а после, поставив пустую посуду на стол, вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Мы скорбим о вашей потере, — я попыталась выразить соболезнования, но получилось до жути неумело. И неудивительно — я никогда не делала этого раньше, за меня все говорил Олег. — Спасибо вам… — тихо ответила мне она, сжимая в руках свой малиновый шарф. — Можно я пойду? — Я вас провожу, — я поднялась со стула, несмотря на возражения Богомоловой. — Пойдемте.

* * *

— Что она тебе рассказывала-то? — Олег зашел в кабинет, отряхивая руки о джинсы. Я пересказала ему весь разговор с Ольгой Федоровной, не забыв упомянуть о том, что она расплакалась под конец. Кузнецов хмыкнул, потирая переносицу. Я решила, что это многозначное «Хм» и является ответом, поэтому задала вопрос сама: — А почему ты решил помочь втащить им гроб? Уж сомневаюсь, что это было безвозмездно. — Ну, да, в некотором роде ты права. Мне нужно было, чтобы ты разговорила Богомолову. Женщины больше доверяют женщинам и, понятное дело, с женщиной она была бы разговорчивее. А мне, думаешь, она бы рассказал бы и половины из того, что рассказала тебе? Да черта с два. Да и мне нужно было поговорить с работниками, чтобы узнать, где его вообще собираются похоронить. Не поверишь, но его будут хоронить на муниципальном кладбище. Эта новость почему-то стала для меня удивительной. У нас уже столько связано с кладбищем Литвинова, что, казалось, существовало оно и только оно, где последнее пристанище метр на два стоило, как приличная комната в коммуналке. Оказывается, не крутится весь мир вокруг него. — Но Громова, думаю, точно хоронить там будут. Он же такой важный при жизни был. А Литвиновское кладбище, как в Москве Новодевичье. Новодевичье-Мухосранское, получается. — Уж этого я не знаю. Это как его вдова решит. Кстати, нужно бы ее вечерком проведать. — Почему ты о ней так заботишься? Неужто понравилась? — я хихикнула, прикрыв рот ладонью. Олегу мой юмор явно не понравился, поэтому он принялся прожигать во мне дыру своими зелеными глазами. — Ты забыла о нашем споре? Ах, да, точно. Мы оба решили расследовать это дело, исходя каждый из своей теории. Олег решил отталкиваться от мысли, что убийца — жена, но я сразу же выступила «против», сказав, что версия провальная. Но Олег был не приклонен. Так у нас и возник этот спор. Суть спора понятна — кто находит убийцу, тот получает от проигравшего ящик шоколадок. Теперь понятно, зачем Кузнецову вдова. Лишь холодный рабочий расчет. Никакая это не человечность, лишь цинизм и холодный рабочий расчет. И тянет его к вдове не из-за каких-либо странно-дурацких чувств, а из интереса к делу и желанию заполучить халявный ящик шоколада. Вот ведь хитрюга… — Нет. Но ты думаешь, что мы будем успевать вести два дела одновременно? Мы должны ведь подтвердить или опровергнуть версию о причастии Богомолова к убийствам. Нужно найти его дружков-сатанистов и устроить им до… — Успокойся, — голос напарника вернул меня с небес не землю, — Тарахтишь, как Серебрянская. А она не очень-то хорошо закончила. Никто не отменял тот факт, что Богомолов мог быть ВОВСЕ не причастен к ритуальным убийствам. А если он и был причастен — то он уже мертв. А вот убийца Громова разгуливает на свободе и запросто может убить завтра кого-нибудь еще. Да и где гарантия, что это не, как ты говорила в самом начале, один убийца? Тем более, что ритуальные убийства прекратились и, надеюсь, больше не возобновляться. А реальный убийца сейчас у какой-нибудь Фрекен Бок уплетает плюшки с вишневым вареньем. Возможно, я даже скажу цинично, но сначала нужно найти одного, а затем уже начинать поиски другого. А потом уже и станет ясно. Ну, что, за работу? — За работу!