Бог устал нас любить

Богомолова, пока мы, стоя на улице на холодном ветру, дожидались ее брата, рассказывала о похоронах Марата. Ольга заметно нервничала, кусая свои бледные, словно бескровные, губы, и, то и дело, дергала себя за край малинового шарфа, концы которого свисали ей аж до пояса. Хоть она и старалась говорить сдержанно, холодно, как на допросе, но голос ее все равно дрожал от воспоминаний пережитых событий, но, тем не менее, в нем чувствовались и раздраженные нотки. Особо это было заметно, когда дело дошло до места захоронения. Ольга и Игорь хотели похоронить Марата рядом с матерью — как раз соседнее с ее могилой место пустовало. Но все же кладбище христианское и, прознав о причине, по которой Богомолова не стало, престарелая смотрительница с забавной фамилией Хорек словно объелась белены: с пеной у рта она начала доказывать, что самоубийц издревле хоронили за территорией кладбища, и что ставить кресты на их могилы — богохульство чистой воды, вместо этого нужен столбик. Как по мне, так это величайшая глупость. Есть место, где хоронят людей, да и земли на нем предостаточно, полгорода, конечно, не перехоронишь, но райончик-два — вполне. Так зачем занимать еще и территорию за оградой? Чтобы показать всем, какое вы продуктивное кладбище, и что вы расширяетесь? Не думала, что это то, чем стоило бы гордиться. Тогда хоронить там только потому, что они преднамеренно лишили себя жизни, напившись уксуса? Бред… Здесь уже все мертвые, им все равно, кто будет с ними по соседству лежать. Важен сам факт смерти, а совсем не причина. Давайте тогда тех, кто умер от старости хоронить в левом углу, тех, кто от болезней — в правом, а тех, кто погиб в результате несчастного случая — по середине, при этом разделив на сектора. В секторе один будут жертвы автокатастроф, в секторе два — убитые, в секторе три — утопленники. Почему деление идет только по части самоубийств? Тогда и такое, если исходить из подобных соображений, будет логично. Какая разница, стал ты кормом для червей по доброй воле или против нее… К мертвым тоже надо иметь уважение. В отличие от живых, они всегда молчат. А, следовательно, никогда не лгут. «Дальше — больше, — продолжала свой рассказ Ольга. — Она, не стесняясь, назвала сумму, за которое мы можем „купить место“. И это на муниципальном кладбище, которое якобы бесплатное! Сумма была довольно-таки большой, и нам пришлось отказаться от этой затеи. Многочисленные старушки-родственницы, помимо прочего, настаивали на том, что необходимо отпевание, и даже рассказывали байки о покойных родственниках и мужьях, пытаясь запугать нас с Игорем. Под их напором нам пришлось согласиться… Мы нашли священника, который запрашивал небольшую сумму… Но стоило ему только узнать о том, что Марат умер не своей смертью… Да еще и что он был неверующим… Нет, он не отказался от работы. Просто повысил изначальную сумму в три раза. И опять же, мы не могли позволить себе такие деньги. Похороны, наверное, сами знаете, недешево обходятся. Нам пришлось отказаться и от священника, что, конечно же, выше упомянутые старухи не оценили. Знаете, от смерти младшего брата мне итак на душе паршиво. Молодой девятнадцатилетний парень умер, тут итак душа наизнанку, так еще и со всех сторон ты слышишь не плач, а осуждения в свой адрес, мол, как так можно, ни места, ни священника. Я тогда сама была готова в гроб лечь, лишь бы не видеть и не слышать всего этого… Тело моего братишки, уже пожелтевшее… И взгляды… Не злобные, нет. Презрительные. Со всех сторон. Они мне еще долгие годы будут сниться в кошмарах». Неужели необходимость отпевания настолько важна, что стоит презирать, а не сочувствовать? Молитвенные песенки над покойником и дымящееся кадило с омерзительным запахом помогут вознестись душе на небеса? Да это, черт возьми, нужно живым, а не мертвым! Те, кто верят в чудодейственную силу подобного, тешатся тем, что это поможет, те, кто не верят, но сдаются под напором верующих — тешат их самолюбие, потакая их «правоте». Интересно, а чем руководствуются священники, задирая сумму в три, если в пять раз выше положенного? Без крупной суммы денег, заплаченной святой лжи в черной рясе, господь не увидит новобранца, и его душа вечно будет скитаться между небом и землей? Тогда правилен вывод, что церковь — дело более выгодное, чем хлебопекарня? Каждый день кто-то рождается, кто-то грешит, а кто-то умирает, и каждый день кого-то нужно крестить, кого-то исповедовать или причищать, а кого-то и вовсе — отпевать. А выбор хлеба — дело сугубо личное для каждого. Кто-то ест любимый белый батон за каждым приемом пищи, еще и между ними поедая бутерброды, кто-то только кусочек-два за сутки ржаного хлеба, вроде «Бородинского», а кто-то и вовсе на диете. И, знаете, это странный мир. Мир, в котором религия правит даже атеистами. Мир, в котором мы все под каблуком у церкви. — Ой, а вот и Игорь, — Богомолова улыбнулась, убрав за уши блондинистые пряди волос. Около нас остановились белые «Жигули» пятой модели. Ольга сказала мне, чтобы я садилась, а сама, открыв переднюю дверь, села на пассажирское сидение и начала тараторить, рассказывая, кто я такая и куда меня девать. Я в это время поудобнее расположилась на заднем сидении, откинув в сторону круглую подушку леопардовой расцветки. В машине пахло семьдесят шестым бензином, имеющим отвратный запах, который я, как водитель, пусть и с небольшим стажем, знала чуть ли не как запах собственных духов, а также освежитель «Елочка», сливающийся с ароматом какого-то мужского одеколона. Из магнитолы тихонько играло „Русское радио“, по которому Филипп Киркоров пел о физических свойствах воды и о любви. — Так вот, это Алина Николаевна, коллега Олега Дмитриевича, который дело Марата вел. Она сегодня на допросе в доме престарелых была, и я предложила ее подвезти… — Куда вам надо? — Игорь прервал болтовню своей сестры. Голос его был высоким для мужчины, но, как и у сестры, был мягким и мелодичным, словно он всю жизнь занимался вокалом. Мужчина обернулся назад и посмотрел на меня. Видимо, его любопытство не выдержало, и он решил воочию увидеть меня. Ну, а я увидела его. Рада знакомству, наслышана. Светлые нечесаные волосы Богомолова доставали ему до плеч, касаясь воротника рубашки. Бледно-голубые маленькие глаза, которые он словно щурил, бегали из стороны в сторону, видимо, с целью рассмотреть меня. В уголках его глаз уже были морщины, «гусиные лапки». Видимо, он близорукий, много щуриться, отчего они и возникли. Он морщил свой длинный крючковатый нос, поигрывал желваками и поджимал бледные, как и у Ольги, губы. Возможно, кому-то он покажется красивым. А кому-то — уродливым. Мне же он показался обычным. Таких, как он, по улицам города бродят десятки, сотни, тысячи. Его внешность сера и безлика, словно на наброске у анонимного художника. Его младший брат и то обладал более запоминающейся внешностью, вырываясь темным пятном из серости города. И пусть на него все смотрели осуждающе, он не был таким, как все. Хотя бы внешне, да он показал свою индивидуальность. — В отделение, если вас не затруднит, — я с трудом подавила в себе бородатую шутку об удавах и улыбнулась ему. — Нет, конечно. Давайте поговорим в дороге, если вас это не затруднит. Оля сказала, что убийца нашего брата уже за решеткой, — начал он, не дожидаясь моего согласия на разговор. Но я, в принципе, была не против, поэтому и ответила, выложив все, как есть, скрыв, правда, некоторые детали: — Да, все верно. Только не за решеткой, а в камере временного изолятора. Она написала чистосердечное признание в тот же день. Как выяснилось, мотивом для убийства было… м-м… как бы выразиться более доступно… религиозная неприязнь. Она верующая, кичилась тем, что делает благое дело. Знаете же, что Марат проходил главным подозреваемым по делу о ритуальных убийствах, не так давно прогремевших в городе. Она и дала ему несовместимые препараты. Она до ареста работала судебным психиатром и помогала нам с Олегом Дмитриевичем с вашим братом. И Ольга, и Игорь молчали. Ольга даже опустила голову куда-то вниз, видимо, изучая взглядом свои руки и глотая очередные слезы. Игорь же лишь посильнее сжал руль — даже мне с заднего сидения были видны его белые костяшки пальцев. Наверное, зря я сказала им об этом… Они оба еще хоть и говорили, что все хорошо, но явно не оправились после удара. На реабилитацию обычно месяцы уходят, а тут прошло всего ничего, о каком спокойствие может идти речь? — Извините, мне, наверное, все же не стоило… — Нет, — оборвал меня Богомолов на середине слова, — Лучше нам все же знать, чем на суде вести себя, как бараны, что могут лишь мычать. Спасибо, что рассказали нам все. Кстати, мы почти приехали, минут десять осталось. Может, поговорим в это время о чем-нибудь другом, более веселом?

* * *

— Что, Журавлева, рассматриваешь себе все возможные варианты? — сразу же спросил Кузнецов, стоило мне только войти в кабинет. Олег, как обычно, сидел за своим рабочим столом, держа за ручку в правой руке белую чашку с кофе. — О чем это ты? — не поняла я, расстегивая куртку и вешая ее на вешалку. — Я замерзла, как собака. Сейчас я хочу лишь забраться под одеяло и выпить чего-нибудь горячего. А ты тут еще со своими загадками. Включи, пожалуйста, чайник. — Да о твоем кавалере на «пятерке». Что, Алин, развестись еще не успела, но уже присматриваешь вариант будущего мужа, лишь бы не остаться с сорока кошками? Правильно, ты же за сапогами босиком не ходишь! — следователь, крутанувшись на своем стуле, повернулся к подоконнику, где стоял электрочайник. Вставив вилку в розетку, он открыл крышку, проверив, есть ли там вода, а затем, захлопнув ее, нажал на круглую кнопку на ручке чайника. Я вздохнула и плюхнулась на свой стул. Вижу я, как Олег работает, в окошко на несколько секундочек, бедненький, выглянул, чтобы глазки отдохнули… Небось сидел, пил кофе, сосал леденцы да смотрел в окошко, выжидая мамочку Алину, без которой он ни на что не способен. — Тебе-то какое дело? Может, и нашла кого. Оправдываться перед тобой я не собираюсь, — я откинулась поудобнее на стул, вытянув отекшие от сегодняшней беготни ноги. Кузнецов в последнее время, сказать откровенно, вел себя более, чем странно. То он становился добрым, милым, заботливым и куча прочих ругательных слов, то он докапывается до моей жизни, пытаясь выяснить, кто же тот «ухажер из “пятерки”» (если бы Богомолов ездил бы на «Мерседесе» — Кузнецов, наверное, уже бы удушился от собственной желчи), так еще и перейдя на свой привычный сарказм. К слову, таким он мне нравился гораздо больше. А то: «Алиночка то, Алиночка се»… Тьфу! — Да мне ровным счетом никакого. Просто учитывая, что ты была в доме престарелых, могу сделать вывод, что ты — любительница геронтофилии*. Вот и думаю, какого старичка ты там подцепила — лысенького или пузатенького… — Олег отхлебнул кофе из чашки и облизнул губы с таким выражением лица, словно он девушка на свидании. — Тебе чай или кофе? Чайник закипел. — Кофе. Знаешь же, что я чай не люблю, — я полезла в ящик стола за сахаром, перерывая там все бумажки, которые только были. Сахар лежал слева в ящике, на своем месте, куда я его обычно кладу. Небольшая коричнево-белая коробочка с красной надписью в две строчки: «Сахар Тростниковый». Внутри ровными рядами, плотно друг к другу лежали крупные кубики сахара коричневого цвета. Я слышала много мифов о пользе и вреде тростникового сахара. Наслышана я и тем, что его везут кораблями из стран Латинской Америки, где его портят грызуны и накачивают ядом. А также и тем, что он безумно полезный и содержит магний, фосфор и прочие микроэлементы. Что я могу сказать по поводу этих двух мнений? В ближайшем магазине от работы в тот день, когда у меня закончился сахар, был только тростниковый. — Знаю. Ты и меня приучила к кофе, хотя раньше я пил исключительно крепкий черный чай. Делаешь из нормального мужика «ванильку»... — ворчал Кузнецов, доставая из-за цветочного горшка банку «Нескафе». Наверное, глупо было держать кофе за цветочным горшком… Но оставь мы его на видном месте или в столе — придет ночью дежурный, обыщет все, что только можно, но все же найдет этот чертов кофе и выжрет полбанки! А за полудохлой традесканцией он его еще никогда не находил. Да и кофе мы, извините, по очереди за свои деньги покупаем. У нас даже график есть. И дежурный в него никак не внесен. — «Ванильки» были в моде два года назад. Ты протухший. Взяв свою чашку с цветочками, я поднялась с места и подошла к столу Олега, поставив кружку прямо перед его носом. Следователь отдал мне банку и ложку, а сам, повернувшись к подоконнику, снял чайник с нагревательного элемента и налил мне полную чашку кипятка. — Россия — щедрая душа, — он улыбнулся во все тридцать два, обнажив два ряда ровных белых зубов. От подобной улыбки кожа в уголках его глаз собралась в складки, а щеки стали сродни хомячьим. Я не выдержала и засмеялась. Налил госпоже кипятка — и доволен, как сто китайцев. Правда, китаец, в сложившейся ситуации, всего один, но все равно доволен он был как все сто. Зачерпнув в чайную ложку быстрорастворимого кофе с горкой, я закинула его в кипяток и размешала, наблюдая, как вода мгновенно становится коричневой, и как со дна к поверхности, вслед за ложкой, тянутся темные разводы-линии, как на картине художника абстракциониста. Вода стала темно-коричневой, не успела я и досчитать до трех. Я, конечно, не Иисус, чтобы превращать воду в вино, но воду в кофе превратить я вполне способна. Причем за считанные секунды. Взяв кружку в руки и грея о нее замерзшие пальцы, я вернулась к своему столу и кинула в жидкость два кубика сахара. Темная вода поглотила их с чавкающим звуком, как морское чудовище поглощает корабли. И, обхватив своими щупальцами, тянет на дно. Несколько кофейных брызг, образовавшихся от соприкосновения кубиков сахара с поверхностью жидкости, брызнули на столешницу, впоследствии рискуя остаться небольшими коричневыми липкими пятнышками на крашенном белой краской дереве. — Ты кофе будешь? Могу дать сахар, мне не жалко, — доброжелательно предложила я, делая глоток из чашки. Горячий напиток неприятно обжигал ротовую полость, скатывался по горлу, а затем по пищеводу и попадал в желудок, согревая изнутри. Нет, даже обжигая. И от этого замерзшему телу было так приятно, как не было приятно в тот момент, когда это самое бренное тело позвали замуж. — Нет, спасибо, у меня еще есть, — ответил Кузнецов, зачем-то продемонстрировав мне свою чашку. — Что узнала в доме престарелых, помимо того, что нашла там себе жениха? — Хотя бы то, что сестра Богомолова, Ольга, там работает медсестрой, — я сделала еще один глоток. — А также то, что покойный Громов, как оказалось, вытягивал деньги из стариков. Уж не знаю, каким образом он это делал, но по полпенсии он у них, если верить бабке «Нэнси» и Богомоловой, точно отбирал. А причастность его к гибели Андреевой Августина Филипповна так и не подтвердила. Она сказала, что совпадал лишь рост и тот факт, что у погибшего спина была широкой, как и у наркодиллера. Но под такую характеристику даже ты попасть можешь — вон, у тебя и спина, и плечи широкие. Бабуська даже цвет волос не запомнила. Сказала, мол, либо темные, либо он в шапке был. Так что, всех темноволосых и в темных шапках, кто высокий и обладает широкой спиной, отлавливать и предъявлять обвинения? Это глупо. Все концы в воду. Так что лучше не тешиться надеждами от мальчишки-подростка, что, возможно, пускает нас по ложному следу или придумывает легенды, чтобы привлечь к себе внимание, а заняться чем-то более реалистичным и нужным, чем поиск иголки в стоге сена, — последнюю фразу я произнесла так, как ее произнес бы Олег. Я очень удивилась этому. Раньше никогда не замечала за собой «копирования» речи кого-то другого, говорила лишь своими словами. А тут… Видимо, слишком частое общение с Кузнецовым сказывается и на моих монологах. Как бы думать я не начала по-Олеговски. Вдруг к сорока годам превращусь в него, буду также ворчать на всех, оскорблять и громко гоготать над своей же искрометной шуткой. Нет уж, не нужно нам такого счастья. — Признавайся, мысли мои читала? — следователь сощурил зеленые глаза и в упор начал смотреть, словно выжигая дыру во мне. — Да я и сейчас читаю, — попыталась отшутиться, улыбнувшись и откинув прядь волос со лба. А затем, оперевшись руками о стол, чуть приподнялась со стула, смотря на Олега немигающим взглядом, каким он буравил меня. — И я разделяю твои мысли. — Фу-у, извращенка! — мой напарник поморщился, замахал рукой, словно отгоняя назойливую муху, коей была я, и отвернулся к стене. — А я думала, что ты, как всегда, о еде думаешь… — А, ну, и об этом тоже. Как же без этого, — Кузнецов погладил себя по животу, чуть выпятив его вперед, имитируя четвертый месяц беременности. Я усмехнулась. Он был бы отличным папой. Вон, с какой заботой гладит он свой животик. — А еще я, знаешь, о чем думаю? О том, что нам не мешало бы начать собираться домой. Пять минут до конца рабочего дня осталось. — Ну, это мы с радостью, — я наспех допила свой кофе, выпив залпом полчашки, а затем отставила выше упомянутую чашку на край стола с надеждой, что забредший ночью в кабинет дежурный, помоет ее. Также я попыталась сложить ровной стопкой никому не нужные бумаги, в содержание которых не вникала даже я. И все же самое приятное в работе — собираться домой. Я сняла куртку с вешалки и, натянув ее на себя, застегнула «молнию». А затем подхватила сумку и повесила ее на плечо. — Ишь ты, собралась уже, — хмыкнул Кузнецов, надевая на себя пальто. — Так иди, раз собралась, кого ждешь? Я тебя сегодня не повезу. Хватит тебе на моем горбу кататься. Да и мне к вдове нужно, обещал все-таки… Так что могу до остановки подбросить, если так уж хочешь. Но ты платишь за бензин. Цена девяносто второго бензина на сегодняшний день составляет тридцать три рубля пятьдесят две копейки за литр. Заплатишь прямо по курсу или как в такси? — Нет уж, спасибо. Я лучше пешком пройдусь. Тем более, что пешие прогулки полезны, — я поправила лямку сумки на плече и, поняв, что ловить мне здесь больше нечего, направилась к двери, слыша краем уха, как возится с пуговицами Кузнецов. — Для фигуры, кстати, тоже. Возьми на заметку и начни ходить на работу пешком. Подкачаешь, может, к лету свои ноги. Тебе не мешало бы. Подавив в себе оскорбление в адрес моего коллеги, я все же постаралась как можно доброжелательнее пожелать сквозь зубы ему хорошего вечера и направилась к выходу. Пусть едет к своей вдове, козел. Раз она ему дороже меня. А я буду трястись в вонючем троллейбусе, прижавшись к какому-нибудь немытому мужику или к бабе с вонючими духами. Зато его вдова будет счастлива, конечно! Так я и проплелась до остановки, рыкнув ни в чем не повинному дежурному: «Всего доброго». Уже на улице я видела, как Олег, болтая с кем-то по телефону, сел в машину и уехал в сторону, совсем противоположную его дому. Все же не соврал, что к вдове поехал… А я думала, что он это сказал, чтобы на меня бензин и время не тратить… Но все же тот факт, что ехать до дома мне придется в холодном троллейбусе, не так страшен. Гораздо страшнее то, что я получу хорошую такую взбучку от матери за все содеянное. И за то, что не ночевала дома, и за пропущенные вызовы, и за то, что не перезвонила… В принципе, это оправдано, но мне все же не десять лет, и не нужно за мной устраивать контроль, как за царской персоной. Мне, конечно, приятно, но меня это уже стало напрягать. Нужно мне либо пустырника купить, либо готовиться к тому, что меня пропесочат. Главное — не огрызнуться в ответ. С мамой мне никак ссориться нельзя, идти мне некуда. К Антону я ни за какие коврижки не вернусь, уж лучше на вокзале жить буду. А если я мать разозлю — то она меня без всяких шуточек выставит за порог, облаяв при этом. И отчим не поможет, ибо знает, что заступись он за меня — и сам пойдет за порог. Поэтому терпите, Алина Николаевна…

* * *

Я открыла дверь своим ключом, чтобы не привлекать внимание и, тем самым, не провоцировать мать. Хотела прокрасться тихо, но не тут-то было… Мама, в своем неизменном домашнем халате с верблюдами уже сидела в коридоре на табуретке, держа в руках свернутую газету. Папа же скакал вокруг нее с пузырьком «Корвалола», уговаривая выпить лекарство и напоминая ей о больном сердце. — Вот она, мерзавка, явилась! — в меня тут же полетела свернутая газета. Но я, благодаря реакции, заработанной на службе и работе с Олегом в одном кабинете, с ловкостью увернулась от нее, и бумажная пресса угодила в стену. — Мать всю ночь не спала, переживала, где же ты, чертовка, можешь быть, а ты так спокойненько теперь заявляешься! — Мам, я же сказала, что меня вызвали на работу. Пришлось остаться там на ночь. Телефон разрядился, позвонить не могла. Прекрати за мной следить, будто мне двенадцать. Как бы ты не хотела этого, но я уже взрослая. И меня уже вызывают на работу по ночам. А работаю я отнюдь не бухгалтером, бывают всяки форс-мажоры. Так и в этот раз. Ты меня прости, я же не по своей воле, — я говорила спокойно, не повышая голоса, и даже попросила прощения, хотя прежде делала это очень редко. То ли подействовал пустырник, купленный в ближайшей аптеке, то ли так меня испугала перспектива остаться на улице. Мама от такого даже опешила и чуть приоткрыла рот, опустив руки вниз. Серые глаза внимательно изучали меня через стекла очков, словно желая удостовериться, ее ли дочь перед ней. — Конечно, конечно, доченька… Работа — дело отвественное… — тихо ответила она, успокаиваясь после недавнего приступа ярости. Отчим с уважением посмотрел на меня. Подобное не удавалось даже ему, не говоря уже обо мне. Я с мамой могла только собачиться, и ничего больше. А тут она вместо того, чтобы ругаться, поддержала, да еще и «доченькой» назвала, чуть ли не впервые в жизни. Я и сама горжусь собой, чувствую прямо себя героем. А может, не такая уж и плохая моя мать? Просто несчастливая…