Бог устал нас любить

Вилор стоял на пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу и сжимая в руках свернутую в несколько раз шапку. Одет Литвинов-младший был в темно-синий пуховик, который он еще не успел расстегнуть. На меховом капюшоне еле поблескивали в свете энергосберегающих ламп капельки воды. Видимо, пока паренек дошел до отделения, его припорошило вновь начавшимся снегом. — Снимай куртку, проходи, присаживайся, — доброжелательно поприветствовала его я. Хотя со стороны это, скорее всего, выглядело как приказ. Еще и учитывая, что я следователь… Хе-хе… Тут уже Германией попахивает… Смущаясь, и потирая, и без того красные от мороза щеки, он присел на самый краешек стула, расстегивая пуховик и рассматривая стену. — Извини, чая нет, мы с Олегом Дмитриевичем только кофе балуемся. Но если тебе хочется чаю — я могу поспрашивать у коллег. Думаю, мне не откажут. — Не утруждайте себя, Алина Николаевна. Сейчас мне важен не вкус и качество напитка, а его температура. Я нажала кнопку на электрочайнике, который тут же начал тихонько вибрировать. Если поднести к нему ладонь, то создавалось впечатление, что это мурчащий котенок, которого ты чешешь за ушком, но никак не электроприбор. Вилор играл с «собачкой» уже расстегнутого пуховика, гоняя ее вверх-вниз по «молнии». Тут не нужно быть психологом, чтобы понять, что Литвинов нервничает. Вызвано ли это моим присутствием? Или тем, что где-то в отделении его дядя, которого мальчишка, как я поняла, отчего-то боялся, как огня? Да и отношения у них были натянуты, как струны на бас-гитаре, — того и глядишь, порвутся, и будут болтаться, как шнурки. Кто знает, что в голове у дядьки, раз он периодически путает имя племянника. Еще свежи воспоминания о том, как мы с Олегом сидели на потертом диване в квартире-офисе ритуального агентства Литвинова. — Все хорошо? — спросила я, доставая из стола Олега его кружку, дабы налить кофе Вилору. Думаю, Кузнецов не будет против. — Вполне, — ответил он, не сводя взгляда своих серых глазенок со стены. — Холодно мне просто. — Сейчас согреешься, — я закинула в чашку ложку растворимого кофе. — У меня в столе, слева, во втором ящике, лежит сахар. Доставай его, — наполнив одну чашку кипятком, который вмиг стал темно-коричневым, я заварила кофе и ко второй чашке. Парень не стал мне возражать и, поднявшись со стула, обошел мой стол и, открыв ящик, принялся взглядом искать сахар. Я вернулась к своему рабочему месту и поставила кружки на столешницу. — Угощайся. Сахара клади сколько хочешь, не стесняйся. Кивнув, он взял одну из чашек и закинул туда три коричневых кубика. Сладкое, видимо, любит. Даже я, хоть и считала себя сладкоежкой, ограничилась двумя кубиками. — Ты так напряжен… — тихо сказала я, наблюдая краем глаза за Вилором, который делал из чашки жадный глоток. — Ты волнуешься? — Нет, все хорошо. С чего вы это взяли? — Литвинов вытер с губ капельки кофе. — Это заметнее, чем ты думаешь, — улыбнулась я, тоже отпивая из чашки. — Я тоже была очень стеснительной в твоем возрасте. В этом нет ничего необычного или странного. Это нормально. — Я рад, что вы меня поняли. Я не ожидал того, что мне предстоит разговор с… вами. Я был настроен только на работу. — Расскажи о своей работе, если тебя не затруднит. Куприян Вячеславович немного затронул эту тему, но мне хотелось бы узнать об этом исходя из твоей точки зрения, так сказать, из твоих уст. Вилор заерзал на стуле, нервно хрустнув пальцами. Я спросила что-то не так? Или он не хочет говорить об этом? — Я немного стесняюсь своей работы. Многие негативно реагируют, когда я говорю о ней, мол, падалью пропах, с мертвяками вожусь и прочее, — начал он. Я скривилась, словно меня заставили съесть целый лимон, причем с кожурой. И кто же говорит ему об этом? Расфуфыренные дамочки, что живут за счет отца, затем — за счет мужа? Или же двадцатилетние лоботрясы, что не учатся и не работают, а лишь пьют «Ягуар» и играют в «Доту»? Здесь, на мой взгляд, важна не профессия, а само наличие работы. Лично я прониклась уважением к семнадцатилетнему подростку, что пусть и на собственного дядю, но работает. — Я контролирую процесс выноса покойника и похорон. Казалось бы, это никому не нужно, но на самом деле это очень важно. Многие путаются, теряются, спотыкаются. Бывает это даже с тем, кто работает не один год. Я сам бы гроб носил да могилу копал, да физическая форма и здоровье не позволяют — сердце слабое от рождения. У меня даже в школе освобождение от физкультуры было. Да и сейчас дядя бережет меня, как может. Все же ни у него, ни у меня родных кроме друг друга не осталось. Мое тело пробила мелкая дрожь, а руки покрылись мурашками. Зря я все-таки спросила это. Вроде бы безобидный вопрос, а человека он заставил чуть ли не душу мне излить. Больно, мерзко и неприятно от собственной бестактности. Дура вы невоспитанная, Алина Николаевна. Причем помешанная на своей работе, готовая допрашивать всех, причем абсолютно непроизвольно. — Ну, знаешь ли, любая работа важна. И здесь, по-моему, больший «вес» имеет тот факт, что ты работаешь. Многие люди с проблемами со здоровьем, даже с казалось бы пустячными, замыкаются в себе, отказываются работать… Строят себе баррикаду едва ли не из одеял и подушек и гниют там при жизни, хотя им нет еще и тридцати. Да и ты еще юн. Тебе, кажется, всего семнадцать? Я уже стала забывать, много информации в последнее время поступает. Немногие подростки соглашаются работать, да еще и в том случае, если работа тяжела и физически, и морально. Немногие все же способны выдержать вид мертвого тела. И запахов, соответственно… Но ты молодец. Выдерживаешь все, несмотря на столь юный возраст. Ты, наверное, еще и школу не окончил? — Алина Николаевна, не стоит жалеть или возводить мое заболевание в культ. Слабое сердце — это не приговор. Даже четвертая степень рака в одном случае на миллион — не приговор. А вы восхищаетесь тем, что я работаю. Любой разумный человек, что не хочет своей собственной моральной смерти и падения со всех существующий лестниц — поступил бы также. Если вам встречались на пути только «неразумные» люди — я бы посоветовал вам сменить круг знакомых. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. С детства у меня так — стоит кому-то засмущать или пристыдить меня — щеки тут же алеют, шея покрывается красно-белыми пятнами, а сердце с такой частотой и силой начинает колошматиться о ребра, что, казалось, вот-вот проломит их. Уже лет пять со мной такого не было, и вот опять. Так еще и из уст какого-то мальчишки! Меня, взрослую женщину, пристыдил ребенок! Причем за дело, раз я покраснела. Вилор едва ли не открыто назвал меня лицемеркой. Хотя, может, так оно и есть? Может, мне стоит прислушаться к его мнению? Со стороны все же виднее… Иначе, если я не начну следить за своим языком и мыслями, к сорока годам я превращусь в огромную жирную лицемерную свинью. — А школу я закончил еще в прошлом году, — продолжил Литвинов. — Из детского дома в интернат переводят в шесть лет, но произошла какая-то путаница с документами, и в школу я пошел в пять лет, пробыв в детдоме всего несколько месяц. Дядя забрал меня из интерната, когда я учился в десятом классе. Мне было пятнадцать тогда. Опережая ваш последующий вопрос, скажу сразу — ныне я учусь на заочном на первом курсе медицинского вуза в соседнем городе. С факультетом пока не определился, но думаю над педиатрией. Я, вроде, все рассказал. Хотите еще что-нибудь спросить? — он улыбнулся своей по-детски доброй и наивной улыбкой. Я не нашла, что сказать. — Извини… — только и смогла пролепетать, опустив взгляд вниз, в чашку с кофе. — Черт возьми, словно это я — маленькая стеснительная девочка в очках и с белым бантиком, которую пристыдил дядя-милиционер за то, что она дорогу в неположенном месте перешла, а не то, что Я — следователь и разговариваю Я с каким-то мальчишкой, что моложе меня почти на десять лет. Вдобавок к этому, стыдно ещё за свой длинный язык. Если бы я могла покраснеть дважды — я бы уже не то, что покраснела бы, сгорела бы от стыда! — Алина Николаевна… — вдруг тихонько позвал он меня по имени. Тихо-тихо, еле различимо. Даже дождь шумит громче, даже кошка ступает громче. Не прислушиваясь, даже в полной тишине не услышишь. — Да? — я с трудом подняла на него взгляд. Вилор смотрел на меня с недоумением. Что, казалось бы, необычного? Пристыдил девушку, та покраснела, как вареный рак, теперь и может разве что только смотреть на свой недопитый кофе. А он удивляется… — С вами все хорошо? — Вы покраснели… — Сердце что-то побаливает, — соврала я, сама не зная, зачем, — Скоро пройдет, ты не волнуйся. Со мной иногда такое бывает. Кардиолог говорит, что это спазмы. Кстати, что это все время я задаю вопросы? Можешь и ты спросить о том, что тебя интересует, — я решила перевести тему со своей лжи хотя бы таким способом. Несмотря на то, что я понимала, что это выглядит безумно глупо. — У меня нет к вам вопросов, — без раздумий ответил Литвинов-младший. — Я не люблю лезть в душу к человеку, если он захочет — расскажет сам. Так что если хотите что-то сказать — говорите. А иначе вдруг я затрону больную тему или что-то в этом роде. Мне не хотелось бы делать вам больно. Последнее предложение он произнес тише, чем всю реплику, но как-то… С душой, что ли. Словно с застарелой болью, отчего-то вновь разбуженной и зашевелившейся, словно змей. Но боль на то и застарелая, что уже не обжигает. От этого в голосе Вилора слышалось спокойствие. И какое-то чувство... Теплое, ласковое, незнакомое… Или давно забытое… Может, он узнал во мне свою погибшую мать? Которая так недолго была с ним… Лишенный материнской любви, он, по сути, совсем еще ребенок, ищет ее в любой женщине, что хорошо к нему относится. Я поняла это, еще когда он сказал мне о сходстве с его мамой, которую он практически не помнит. Но теперь я перестала в этом сомневаться. И дело даже не во фразе, которая ничего в себе не несет. А в интонации, в голосе, в чувствах… Оказывается, они могут донести гораздо больше, чем слова. — Хорошо, — улыбнулась я, отставив от себя полупустую чашку. — Начну с самого начала. Меня зовут Журавлева Алина Николаевна…