Бог устал нас любить

В церкви пахло ладаном. Сладковатый запах бил в нос, одурманивал, заволакивая сознание мутновато-белой пленкой. Слышны были громкие рыдания вдовы, норовившую вот-вот упасть рядом с гробом, и которую поэтому Олег держал под руку. Карина опиралась на нее, вытирая слезы, катившиеся по щекам из-под оправы солнцезащитных очков бумажным платком. Она не сняла очки даже сейчас, находясь в церкви, где с минуты на минуту должны отпевать ее мужа. В редкие минуты успокоения, когда осознание горя ненадолго отпускала ее, она сильнее опиралась на руку Олега, изучая его взглядом через черные стекла очков, дрогнувшим голосом говоря частое «спасибо». Ее мать стояла чуть поодаль, прижимая к груди букет мелких белых роз. Никанорова давила слезы, кидая презрительные взгляды в сторону своей дочери, которая плачем уже сорвала голос. Любовь Викторовна держалась грациозно, хотя обстановка не соответствовала — расправленные плечи, прямая спина, высоко поднятый подбородок. Всем своим видом она показывала, что ей плевать на гибель зятя, если, конечно, она и вовсе не была рада этому, но она упорно пыталась выдавить из себя хоть слезинку. Заместитель Велиара, с которой я уже сталкивалась в доме престарелых, — кажется, ее зовут Нина Павловна, — стояла неподалеку от закрытого гроба. Она ссутулилась, голова ее была опущена вниз. Пыталась ли она посочувствовать? Оплакать? Или ей было также все равно, как и теще покойного, и все это было лишь для вида? Возможно, она просто молча радовалась новой должности, изображая на немолодом лице вселенскую скорбь. Слышны были также причитания от друзей, — или кто они там ему, — тридцати-сорокалетних мужиков, облаченных все, как один, в расстегнутые кожаные куртки, под которыми виднелись черные рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами золотой цепью толщиной в палец на шее. Выходцы из девяностых, словно не знавшие, что на дворе уже две тысячи десятые. Они бормотали что-то вроде «Братуха, покойся с миром», утирая скупые мужские слезы пальцами, унизанными массивными перстнями. У некоторых я даже приметила рубины на золотых кольцах. Между ними «затаилась» хрупкая девушка в меховом жилете с фотографией в траурной рамке. Среди коренастых широкоплечих мужчин она выглядела, словно ребенок. Я уже видела ее где-то в доме престарелых — не то медсестра, не то велиаровская секретарша. Будь у нее губы накрашены — узнала бы сразу, а так… Увы. Лицо девушки было заплаканным, на щеках виднелись черные потоки от туши. Вот охота же выпендриться было, даже на похороны накрашенная пришла… Радует, что хоть без яркой помады, коей любят краситься молоденькие девушки. Она была бы еще вульгарнее, чем тушь. — Кто родственники? — внезапно послышался густой мужской бас. Я вздрогнула от неожиданности, поворачивая голову в сторону источника звука. Священник, одетый в длинную белую рясу с многочисленными вышитыми на ней гладью кресты, стоял у алтаря, под огромной иконой Божьей Матери в золотой рамке. Его уже седая борода, достававшая ему до груди, была всклокочена и торчала в разные стороны, как у черта с похмелья. Через плечо попа было перевешено кадило на длинной золотистой цепочке, которой дымилось и источало неприятный запах, что заставлял меня наморщить нос. — Я жена… — сдавленным голосом ответила Громова, сжимая тонкими пальцами рукав пальто Олега. — Вернее, уже вдова… — она вновь разрыдалась. Кузнецов, вздохнув, провел ладонью по ее волосам, большая часть которых была скрыта под черным платком, словно успокаивая ее. — А это… — он хмыкнул, окидывая взглядом следователя. В глазах священника читались явно не святые мысли. Казалось, еще вот-вот и он упомянет заповедь «Не возлюби жену ближнего своего» или еще что похуже… — Ее брат. А вот сестра покойного, Алина, — Олег указал на меня. Я удивленно вскинула брови, мать Карины повернула голову в сторону Кузнецова, но, однако, не сказала ничего — раз он следователь, то так и надо. Никто спорить не стал. — Подойдите ко мне, нужно кое-что обговорить, — священнослужитель махнул нам рукой. Что, будем говорить прямо здесь? Обычно принято выходить… А тут я, думаю, даже голос не понизят. Олег подвел вдову к священнику, я же поплелась за ними следом. Уж не знаю, что Олег задумал, и зачем вообще ему это, но дело пахнет интересно и не очень хорошо. — Дети мои, — поп все же понизил голос, вопреки моим ожиданиям, — сейчас душа вашего брата и мужа с нами, но она должна подняться на небеса. Без молитвы господь не увидит его душу. А молитва стоит денег… Я открыла рот от удивления, хотя уже не удивлялась ничему. Я давно уже знала, что священнослужители берут деньги за свою работу, но чтобы об этом говорили так… Открыто… Мне стало так мерзко, что захотелось блевать. Этот пафос, эта напыщенность. Теща, давящая слезу, заместитель, изображающая вселенскую скорбь, «братухи», пришедшие лишь ради еды на поминках, секретарша с потекшей тушью… Теперь вот и священник, утверждавший, что без кругленькой суммы господь не увидит покойника. Я и так относилась к религии довольно-таки презрительно, с усмешкой, но это убило во мне окончательную веру, как и в религию, так и в людей. Ты же носишь крест, ты же облачен в рясу, ты же сам блеешь о боге, о прелюбодеянии и алчности, а шепотом, чтобы бог не услышал, требуешь деньги за отпевание покойника. Вот вам и вся вера… Вот вам и весь бог… Бог без денег никого не услышит и не увидит! Или не увидят пузатые дядьки с большими крестами, которые для них украшение, не более? А бог, если и есть, то он лицемер такой же, как и эти самые дядьки? Какая же пафосная эта реальность… — Я заплачу… Столько, сколько нужно… — Карина полезла в карман и, вытащив оттуда несколько смятых тысячных купюр, протянула их священнику. — Сделайте все, что надо… Прошу вас!.. — Господь примет душу вашего мужа, — поп жадно выхватил деньги из рук Громовой, распрямляя купюры и пряча их в складки рясы. Мне стало до такой степени противно, что не хотелось ни минуты боле оставаться в этой провонявшей ладаном церковью. В этой обители лжи, лицемерия и пафоса. Не хочу даже смотреть, как «святой отец» на ходу будет сочинять молитву, которую только что оплатила безутешная вдова. Я лучше пробуду на улице. Хоть и продрогну в легком плаще, — у меня просто нет другой черной кутки, а явиться на похороны в красном пуховике будет вульгарно, — все лучше, чем слушать подобное. К черту это все. — Алина, ты куда? — окликнул меня Олег, пытаясь свободной рукой схватиться за мой рукав. — Здесь душно, мне не по себе… Я выйду на воздух, мне станет легче. Не волнуйся. Кузнецов спорить не стал, но все же удивился. А затем и махнул рукой — делай, мол, как хочешь и что хочешь, разберусь сам, без тебя. Шепотом пожелав ему терпения, при этом указав взглядом на не перестающую плакать Громову, я вышла из церкви.

* * *

Холодный ветер неприятно хлестал по щекам, растрепывал мои волосы, собранные в хвост, перекидывал на плечи концы черного платка с бахромой, напоминавший скатерть, которой когда-то у нас дома был накрыт стол. Платок я повязала по приказу Олега, мол, все прилично-правильные девушки надевают на похороны платок — такова традиция. В поисках этого злосчастного кусочка ткани был перерыт весь дом, пока мама, сжалившись, не выудила с верхней полки своего огромного советского шифоньера, доставшегося ей по блату, платок, который у нее с тех пор, как погиб мой родной отец. Так что двадцатилетнее изделие с бахромой уфимской швейной фабрики мне было торжественно вручено. Несмотря на то, что мамино «богатство» было уже изъедено молью, мне приказали беречь его как зеницу ока. И главное: «Не теребить и не отрывать бахрому, а то я тебя знаю!». Но когда эта самая бахрома наряду с твоими же волосами хлещет тебя по щекам — хочется ее не просто оторвать, хочется пропустить ее через три советских мясорубки, скормить псу Церберу — стражу Ада, пришить ее в качестве украшения к савану Кощея Бессмертного — и лишь потом, чтобы наверняка, сжечь. Неподалеку было слышно, как кто-то разговаривал по телефону на непонятную, наводящую меня на подозрения, тему: — Здравствуйте, это дом престарелых, которым владел покойный Громов? Я журналист, веду криминальную колонку в региональной газете. Мне поручено было написать статью об его убийстве. Скажите, могу ли я за определенную сумму получить доступ к документам, хранящимся в его кабинете? От себя гарантирую полную конфиденциальность. О том, что доступ к этим бумагам дали мне вы — никто не узнает… Заинтересовавшись, я пошла на звук. Готова поклясться, что голос мне знаком, слышала я его не впервые, это точно. Но кому он принадлежал — я не смогла определить — как уже говорилось ранее — я не умею различать голоса. Разговор, как оказалось, происходил буквально за углом. И, признаюсь, я столкнулась с тем, кого встретить я совершенно не ожидала. Для меня меньшее удивление вызвало бы то, если бы тут стоял Громов с развороченной в мясо головой и договаривался бы о том, что он заплатит за тайный просмотр собственных документов, но никак не Вилора, что, прижимая к уху мобильник, будет перебирать бахрому шарфа. Заметив меня, Литвинов-младший невнятно произнес в трубку что-то вроде: «Я вам перезвоню» и посмотрел на меня испуганными серыми глазенками. — Алина Николаевна, это не то, что вы подумали… — сразу же начал оправдываться он. Я лишь покачала головой, поправляя ставший мне ненавистным платок. — Я слышала то, что слышала. Вилор, не лезь в это дело. Я, конечно, понимаю, что тебе любопытно — сама пережила тот период, когда надо знать все, иначе жить не хочется. Но это игры взрослых людей в преступников и детективов и детям в них не место. — Позвольте и мне сказать что-либо, Алина Николаевна. Несправедливо будет, если я выслушаю вас, но вы не выслушаете меня. — Конечно. На отпевании я присутствовать не могу из-за запаха окуривания, — я от него задыхаюсь, — так что я могу уделить тебе некоторое время. Только, если ты не против, мы пройдемся по территории кладбища — стоять на одном месте уж очень холодно. Вилор согласился и спросил, в какую сторону мне хотелось бы направиться. Я ответила, что мне безразлично, после чего он, уводя меня куда-то влево, начал говорить: — Я не знаю, если честно, как это сформулировать… Помните, я вам говорил о том, что я сирота и что моих родителей убили прямо на моих глазах когда мне было всего пять лет? — я кивнула. Как можно забыть историю, от которой у тебя мурашки по коже и от которой хочется рыдать в голос? — Я плохо помню своих родителей, но само убийство я помню до мельчайших подробностей и по сей день, хоть и не понимал практически ничего… Да и видел я не особо много — с перепугу забрался под стол. Видел лишь ноги убийцы в камуфляжных штанах и тяжелых армейских ботинках. Затем упавшее на пол тело отца, под которым потихоньку образовывалась красная лужица, крик матери и ее мольбы пощадить хотя бы ребенка, затем снова выстрел, мать, упавшая на колени и выплевывавшая собственную кровь, зачем-то прижимая к животу передник, очередной выстрел, после которого мама упала… После этот гад, ругаясь матом, звал меня, переворачивал вещи и распахивал дверцы шкафов… Но меня он все же не нашел, иначе я бы не стоял сейчас перед вами. Он от злости выстрелил в стену и ушел. Вскоре приехала милиция, которую соседи вызвали, услышав выстрелы. Милиционеры оказались более сообразительными и вытащили меня, испуганного, из-под стола. До приездов органов опеки меня приютила Августина Филипповна, бабушка покойной Лены. Она мне и передачки в интернат носила — изредка баловала конфетами и апельсинами. А мой дядя появился лишь спустя десять лет. В момент убийства моих родителей он находился заграницей, а после жил и работал там еще десять лет. Обо мне он и не вспомнил — более того, он даже не приехал на похороны брата. И, как вы думаете, какие у нас с ним складываются отношения? Извините, я отвлекся, — Вилор откашлялся, подавляя дрожь в голосе. Я, не зная, как его поддержать, положила руку ему на плечо. — Алина Николаевна, вы, наверное, сейчас посчитаете меня душевно больным или нечто в этом роде. Но убийца, орудующий в городе… Этот негодяй, убивший столько невинных людей…. Нельзя, нельзя убивать людей, просто так вот распоряжаясь чужими жизнями! Какими бы мерзкими и отвратительными они не были, они не заслуживают того, что он с ними совершает! — он поднял взгляд к осеннему небу, такому же серому, как и его глаза, словно пытался вспомнить, что же он все-таки хотел сказать, а затем, понизив голос до шепота, он начал говорить: — Мне кажется, что тот, кто убил моих родителей и тот, кто убивает людей в городе — один и тот же человек. Просто покинувший город на неопределенный срок… Или чересчур запуганный… Который убивал с таким хладнокровием и жестокостью тогда, и сохранивший это до сих пор. И не щадящий никого — ни жен, ни матерей, ни детей… — Вилор… Мальчик мой… — я слегка погладила его по плечу через куртку, поправила его шарф. — Нельзя судить лишь по хладнокровию, жестокости и безжалости. Убийцы, каким бы тварями они не были, были и остаются людьми. А люди, даже если они в чем-то похожи, на деле могут оказаться абсолютно разными. Никогда не суди лишь по одному качеству или по одному человеку. В конце, быть может, тебе будет стыдно за свои мысли. И еще раз тебя попрошу — не пытайся ничего выяснить, тем более самостоятельно. Если у тебя возникают какие-то догадки или ты хочешь помочь нам с делом — ты всегда можешь посоветоваться со мной. Я даже дам тебе доступ к документам, если ты обещаешь мне не ввязываться во все это. Я поговорю с Олегом Дмитриевичем, думаю, он не будет против. Тем более, что лишние руки нам не помешают. Приходи к нам в отделение хоть завтра, я помогу тебе. Но никогда, — слышишь?! — никогда и ни под каким предлогом… — мне не хотелось бы, чтобы он пострадал по собственной глупости или от моего бездействия. У него светлая голова, может далеко пойти, но, увы, чересчур рискован. Молодость, черт бы ее… Однажды это погубит его, если он не будет предусмотрительным, как погубило это Серебрянскую. Но в случае с ней мои слова не подействовали, она всегда все делала по-своему. А Вилор вряд ли меня ослушается. — Алина Николаевна… — он тихо позвал меня, обрывая на полуслове. Неужели он сейчас скажет, что ему не нужны мои советы, и сделает он так, как считает нужным, а не следуя советам старой вредной разведенки, что ставит себя слишком высоко? — Да? — Я хочу вас поцеловать.