Бог устал нас любить

— Алина, у тебя на кого подозрения пали? — Олег, сняв пальто, повесил его на вешалку и вальяжной походкой прошел к своему столу. — О чем ты? — я искренне недоумевала, что он имел в виду — мои мысли сейчас были совершенно о другом. Они переплетались в разноцветный комок, как клубок, а затем этот комок резко распутывался, выпуская свои яркие нити в разные стороны. С того момента, как Вилор спросил у меня разрешения поцеловать меня, а я, сама не зная, зачем, согласилась, я не могла прийти в себя. Все дотрагивалась кончиками пальцев до собственных губ, словно желая проверить, был ли тот поцелуй, вспоминала светло-серые крапинки в глазах цвета осеннего неба, тонкие пальцы, неуверенно коснувшиеся моих волос и перебиравшие темно-русые пряди, тихий шепот не то со словами благодарности, не то с извинениями. Происходило все настолько робко и невинно, что хотелось повторить вновь. — Прости, я все думаю о Вилоре. Не натворил бы дел этот мальчишка… — вздохнув, я села на свой стул. Олег лишь покачал головой и зачем-то достал из ящика стола кружку. — Журавлева, Журавлева… Тебя не переделать. Вместо того чтобы думать о деле, ты думаешь о том, послушается ли тебя какой-то пацан. Я все больше и больше уверен в своей догадке о том, что ты искала дорогу к пединституту, а нашла к юридическому. Перестань пытаться заботиться обо всех. Всем не поможешь. И я думал, что ты это уже давно поняла. Тебе кофе, кстати, сделать? А то захотелось чего-то… — Да, сделай, — достав сахар и поставив картонную коробочку на стол, я продолжила говорить: — Я удивляюсь твоей черствости. Всем не поможешь, да, я и не спорю с этим. Но когда Я могу что-то изменить в лучшую сторону — почему я должна оставаться в стороне? Вовремя поданная рука помощи может спасти человека: хоть от смерти, хоть от социального дна. Тем более, ты знаешь, какая у нас обстановка в городе. Да и размеры нашего города. Скажет что-нибудь о своих догадках в компании друзей — и все, пиши, пропало, покойся с миром, парень, ты был нам хорошим другом. Он ребенок еще, по сути. Сломанный жизнью ребенок, который еще верит в чудеса. Я себе не простила бы, если бы он стал жертвой мухосранской мясорубки. Кто, кроме меня, сможет ему помочь? У него никого нет, — подойдя к его столу, поставила на край свою чашку, а сама присела рядом, на стул для посетителей. — Да кому нужна твоя помощь, Журавлева?! Мы — верные псы закона и подчиняемся лишь тоненькой книжечке под названием «Конституция РФ». Помогать мальцу — вне твоей компетенции, к тому же, твоя протянутая рука может свести бедняжку к самому дну. Тебе не кажется странным то, что, пережив столько потерь, он совершенно не сломался? Даже не надломился! Тебе не кажется странным, что он не спрятался в панцирь, подобно черепахе, от внешнего мира, не возненавидел его, да еще и способен на искренность? Где ты увидела в нем жертву?! Ты не нужна ему, Журавлева. Он точно не сломается, ибо есть что-то, что позволяет ему оставаться прежним. Твоя протянутая адская лапа только разрушит его маленький идеальный мирок, который он столько лет создавал в своей голове, собирая его по крупицам, долго и упорно обустраивал его после каждой смерти. Ты, сама того не понимая, будешь тыкать мальца носом в его же страшные воспоминания, и тогда он точно не выдержит. Оставь сиротку в покое, он крепче тебя, и я не удивлюсь, если он имеет способность влиять на тебя. Уж больно ты за него держишься, в обычной ситуации даже твоя ранимая тушка не способна на такое. А насчет него… Те, кто теряют все, — он резким движением подвинул мне чашку с кофе, которую минуту назад наполнил кипятком, — обретают свободу делать все, что вздумается. Кстати, если тебе интересно, с псами закона я утрировал. Я что-то вроде питбуля в наморднике. Снимешь — и мне будет совершенно наплевать, на чьей стороне заниматься преступлениями. Закон писали люди. Кучка несовершенных по натуре людей, которая создала такие же несовершенные правила, дабы контролировать других людей. Каждый нарушал его хотя бы раз. И не думаю, что ты исключение. Так есть ли толк следовать беспрекословно всем правилам оттуда? Знаешь, не надень мне в свое время важный человек намордник и не приведший меня в полицейское отделение, я бы сейчас был бы по ту сторону. Тем, кого сейчас я упекаю за решетку. — Почему?.. Неужели ты способен причинить зло невинным людям?.. — Зло? — Кузнецов усмехнулся. — Добра и зла нет, Журавлева. Есть две разные точки зрения. Зло — лишь выдумки для невинных детишек, которых можно запугать бабайкой. Так что слепо делить мир на черное и белое — ровно как откусывать пирог по краям, не задевая начинки, а потом еще и ругая повара за то, что в выпечке не оказалось варенья. Убить человека — добро или зло? А если этот человек опасный преступник, который убьет половину континента, прежде чем его поймают? А изнасиловать женщину? А если у нее от насильника родиться ребенок, который в будущем станет великим ученым? Который изобретет атомную бомбу, что будет способна уничтожить все человечество? Ты можешь дать четкий ответ хотя бы на один из этих вопросов? Или, как обычно, будешь мямлить, не зная, что сказать? Мы с тобой уже обсуждали эту тему, но ты, видимо, из моего урока ничего не извлекла. Меня всегда интересовала преступность, меня тянуло к тайнам, трупам, содержащим эти самые тайны, ко всему, что нужно найти и раскрыть. Это своего рода мания и люди, как и «доброта», о которой ты пыталась мне втереть, не имеет к этому не малейшего отношения. Будь я преступником, я бы составлял загадки, но я следователь именно потому, что мне больше по душе разгадывать их. А еще, Алина Николаевна, — тут Олег замялся, — если я питбуль, то вы, наверное, такса! — тут он громко гоготнул. — Почему сразу такса? — нарочито обиделась я. Эта порода собак мне никогда не нравилась, тем более в роли оскорбления для меня. — Следом бегаешь на своих коротких лапках, никуда не успеваешь. Кстати, ты еще и не очень соображаешь. Вот, к примеру, я люблю заставлять тебя делать мне кофе. Мы работаем вместе довольно давно и ты ни разу не замечала, что об этом я прошу именно тебя, хотя в бухгалтерии полным-полно большегрудых девиц, которые на меня смотрят как пионер на Ленина. Никогда не задумывалась, почему? Возможно, мне нравится заставлять тебя унижаться… А может, ты просто знаешь мою любимую чашечку. Знаешь, когда ты приносишь мне кофе, я пью его любым, хоть холодным, хоть горячим, но при этом ты прекрасно осведомлена, что на свете нет ничего отвратительнее холодного кофе без сахара. Сопоставив все эти факты, ты могла бы прийти к интересному выводу, но, судя по тому, что ты до недавнего времени делала дома кофе и своему мужу каждый вечер, — а может, и не вечер, — я прихожу к выводу, что ты к выводу не пришла. Хотя тебе стоит знать, что у меня обычно и кофе горячее, и зерна крупнее. — Босс, вы закончили? — сонно зевнула я. Олег почему-то цыкнул. Видимо, в восторге от моей реакции он не был. А что он, собственно говоря, ожидал? Что я начну рвать и метать, доказывая свою точку зрения, или, может быть, ронять в его «крупнозерновой и горячий» кофе слезы, или напишу заявление об увольнении? Нет, это лишь автоматически сделает его победителем и потешит его самолюбие, которое уже сейчас раздуто до размеров Юпитера. Его наоборот, спустить с небес на землю надо, пока его не сбил какой-нибудь астероид Б-612. Я отхлебнула кофе из чашки, смотря на Кузнецова, что, развалившись в кресле, всем своим видом показывал превосходство надо мной. Эта расслабленная поза не то домашнего кота, не то перепившего нудиста, этот надменный взгляд зеленых глаз, ухмылка маньяка на суде… И кто же его научил таким гадостям? В дверь постучали. Ну, и кого же опять черти принесли? Разговаривать вообще до конца дня с кем-либо не было ни малейшего желания, но по закону всемирного свинства сегодня наш кабинет будет проходным двором. — Войдите, — подал голос почетный питбуль нашего кабинета. Я попыталась быстро метнуться к своему столу, да так и застыла посреди кабинета в позе рыси, приготовившейся к прыжку. Дверь в это же время слегка приоткрылась и в кабинет просунулась светловолосая растрепанная голова. — Заходи, Вилор, — Кузнецов махнул рукой, жестом показывая ему войти. Я, признаюсь, не ожидала, что он вообще придет. После диалога, — или вернее будет сказать — монолога? — с Олегом, я засомневалась в правильности своих слов. Кто знает, в конце концов, поцеловал он меня из-за каких-то высоких чувств, или ради того, чтобы закрыть мне рот. Хотя его приход все же заставляет усомниться меня в последнем. Литвинов прошел в кабинет, на ходу расстегивая куртку. — Алина Николаевна, я… — начал было он, но я оборвала его на полуслове. — Я уже поняла. Проходи, присаживайся. Олег снова цокнул языком. В его взгляде так и читалось: «Ты же хуже ему только сделаешь. Не втягивай его во все это». Но я отмахнулась от назойливых мыслей, как и от Кузнецова. Сняв с себя пуховик, парень повесил его на спинку стула, стоящего около моего стола. Я, все же выйдя из оцепенения, прошла к своему рабочему месту. Отчего-то далось мне это с большим трудом. Может, оттого, что тут энергетика отталкивающая, а может, мне, стеснительной и зажатой по натуре, было не шибко комфортно, когда меня буравили две пары глаз. — Алина Николаевна, я по поводу нашего сегодняшнего разговора… — он зачем-то понизил голос, словно желая, чтобы его слышала только я. — Я хочу сотрудничать со следствием. И я хотел бы поделиться с вами информацией, которую мне уже удалось добыть. Олег хохотнул, а затем спросил с насмешкой: — Что же ты нам хочешь рассказать? Меня такое поведение возмутило до глубины души. Неужели это презрение в силу его возраста? Если бы пришел сорокалетний мужик, то что, Кузнецов беспрекословно бы поверил и пошел за ним, как такса на поводке? Даже если он скажет, что коза немного карась? Еще не выслушав, он всем своим видом показывает, что слова Вилора нужны ему как собаке (тьфу ты, опять о собаках) пятая нога. Стиснув зубы от злости, я посмотрела на парня. Мол, рассказывай, я тебя слушаю. Он сразу все понял и начал говорить, уже чуть громче, чтобы это услышал и Кузнецов. — Я мало знаю об убийствах. Все мои сведения получены из СМИ, а СМИ — это помойка с гнилью, куда сбрасывают весь хлам и где уже давно копошатся опарыши. Так что я буду говорить лишь то, что знаю. Не знаю, нужно ли вам это сейчас… Но мне известно, что виновного так и не нашли… Я по поводу Лены. Лены Андреевой. Она умерла от передозировки наркотиками в мае. Вы уже знаете о том, что я был ее другом. И, соответственно, я располагаю большей информацией, чем соседи и даже ее бабушка. — А вот это уже становится интересно… — протянул Олег, доставая лист бумаги и шариковую ручку — видимо, собрался записывать основные моменты. — Продолжай, — кивнула я Литвинову. — Если я не ошибаюсь, то окончанием дела стало то, что Лена сама себе вколола двойную дозу. Но Ленка… Она хотела завязать. Она мне сама призналась в этом, задирая рукава кофты и показывая синие от многочисленных уколов руки. Плакала, клялась, божилась, что устала от этого всего и бросит, обязательно бросит. Мы увиделись через несколько дней после этого. Ленка сказала, что не сможет завязать, по крайней мере — сейчас, что это будет слишком опасно для нее… Я тогда не понял, что это значит, думал, что она снова «под кайфом». Но когда я понял — было уже слишком поздно. Лена не назвала мне имени своего дилера, — вернее даже будет сказать — барыги, — поэтому я не могу указать пальцем на того, кто это сделал. Я знаю лишь одно — она вела дневник, где описывала все, что с ней происходило. В том числе там есть и имя этого «торговца раем». Но где этот дневник сейчас находится — мне тоже неизвестно. Я пытался найти его самостоятельно, но мне не удалось это сделать. Я знаю, что Лена хранила дневник не в своей квартире. Он закончил, и в кабинете повисло напряженное молчание. Вилору, видимо, не давали покоя собственные слова, которые спустя столько времени вырвались наружу, мы с Олегом, в свою очередь, думали над ними. Первым заговорил Кузнецов: — То есть ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас отправились искать какой-то мифический дневник? — А почему бы и не опираться на эту версию? — ответила я вместо Литвинова. — В конце концов, мы ничего не потеряем, если пойдем по этому пути… — Время, Журавлева! Время! Пока ты будешь бегать по всем свалкам, ища дражайший блокнотик с сердечками, к нам еще несколько трупов вполне могут привалить. И тогда мы окажемся по уши в дерьме, так еще и в листочках из Леночкиного блокнотика, если ты его, конечно, найдешь. Нужно хвататься за последние детали, а не те, что древнее мамонта. «Нэнси» дважды не убьют, да и обижаться она уже не может. Не хватайся за каждую новую мысль, как утопающий за соломинку — быть может, это балласт. — Да, но, тем не менее — у нас с тобой был уговор, что дело пойдет по двум ветвям развития, исходя из наших версий, так как к единой мы не пришли. И не забудь, что ты сам сказал, что мы будем работать не вместе, а по одиночке — так меньше потребуется времени. — Ну, тогда я внесу поправки. Делай все, что тебе вздумается — ищи дневник, ройся в мусорке, разговаривай с бомжами, носи рыжее каре и кусай свиней за уши — но только за пределами этого кабинета и в не рабочее время. В конце концов, я бы тоже мог все время проводить с вдовой, как с главной подозреваемой, но я сижу здесь, с вами, Алина Николаевна, и мы вместе разгадывали то, кто мог быть автором записки «Я убийца твоего мужа, я буду на похоронах». Но вы, видимо, решили воспользоваться первой попавшейся возможностью и сбежать от этого, — он резко перешел на «вы», словно вспомнив, что мы в кабинете не одни и что у нас так называемый посетитель. — Так что возвращайтесь к делу. А ты, если хочешь, можешь подождать Алину Николаевну до конца рабочего дня, а я, так уж и быть, по доброте душевной разрешу тебе посмотреть, как работает профессионал и порисовать человечков.

* * *

Олег выписал тех, кто, по его мнению, на похоронах вызвали наибольшие подозрения. Но, так как имен большинства он не знал, вышло что-то вроде: «Карина», «Мымра страшная», «Соколова», «ТП», «Чувак в кожанке», «Никанорова» и так далее. — Вот скажи мне, Журавлева, какие впечатление на тебя произвели эти люди? На кого ты бы положила свои подозрения? Я, забрав у него список, внимательно пробежалась по нему глазами. Многих я и не вспомню уже. Там были несколько запоминающихся личностей, которых грех было не запомнить, а остальные были простой серой, — простите, черной, — массой. — Карину сразу же надо вычеркивать. Я вообще не понимаю, почему ты так к ней относишься и подозреваешь. Все же она потеряла близкого ей человека, а это переживают хладнокровно лишь те, кто имеют отношение к делу. А реакция Карины говорит о том, что она к этому не причастна. Далее, ее мать. Знаешь, после похорон я стала сомневаться в ее невиновности. То, как она пыталась выдавить слезу… Не самое приятное зрелище. Мерзко, пафосно и лицемерно. Так что ее со счетов не стоит списывать. Разве что мне не совсем понятны ее мотивы. Избавиться от нелюбимого зятя, чтобы ее дочь получила наследство? То ли она чересчур свою дочь любит, то ли чересчур ненавидит своего зятя. Так что считай, что если мы сможем нащупать ее мотивы — разгадка практически у нас в кармане. Заместитель Громова. По виду ей уже за пятьдесят. Выходит, что пять лет до пенсии осталось. Соответственно — смысл ей убивать Громова? На его место, как я сейчас уже осознаю, — раньше я это не смогла понять, — она бы не села. Дом престарелых отошел бы в наследство либо его вдове, либо кому-то из ближайших родственников. Так что в мягкое начальническое кресло сел бы или сам наследник, или тот, кому был бы продан дом. И я глубоко сомневаюсь, что новый директор оставит старого зама, который стар во всех смыслах. Обычно шеф приводит за собой и своего заместителя, либо уже назначает кого-то из персонала по своему выбору. А остаться без работы, когда тебе до пенсии осталось всего ничего — не самая лучшая участь. Так что если это все же сделала Алексеенко — она мазохистка. Да и потом, убийство явно было не спланировано. Когда убийство спланировано — убийца сидит на берегу Средиземного моря, попивает коктейльчик и получает сообщение по Интернету о том, что все прошло успешно. Громова же убили спонтанно — кто-то увидел, и сразу накатили все прежние обиды. А вот секретарша Велиара, эта девчушка с потекшей тушью и в меховом жилете, вполне могла бы пойти на такое. По законам всех жанров кинематографа — она должна быть его обманутой любовницей. А тут обиженная жизнью женщина зашла на кладбище кого-то проведать, увидела своего босса — и давай его головой о крест долбать. Вот теперь только другой вопрос — откуда в столь хрупкой девушке сила, чтобы она смогла не только прибить его, но и оттащить его в сторону? Другое дело — его друзья. Крепкие мужики, которые утащат на своем горбу не только мертвого друга, но и двух слонов. Хотя и эту версию тоже можно исключить, так как судмедэксперт сказал о том, что убивала либо женщина, либо мужчина, обладающий маленьким размером ноги, низким ростом… Как подросток. И это снова возвращает нас к секретарше… Вилор и Олег синхронно зевнули.