Ennorath

Он смотрит на нее. Одна из эльдар в его крепко сбитом, но слишком простецком доме смотрится странно. Волосы ее цвета опавших листьев, кончики их потускнели, пожухли, будто действительно талая листва. Пальцы у нее тонкие, но ловкие, перебирают оперение стрел, проверяют остроту стального наконечника. Но, когда темноволосый гном на столе слабо шевелится, Тауриэль нервно дергается. Вся ее фигура подбирается, голова резко поворачивается, отчего ее вольные локоны летят по воздуху, захлестывают плечо. Стрела в ее руках дрожит, а эмоции бьют в самый зрачок. Бард же опускает голову. Отчего-то имя этой женщины он запомнил. Имя гнома на деревянном столе и имена еще двоих наугримов, спящих на продавленной кровати, он не знает. Незачем. Ему хватает имени их вожака. Торин Дубощит, Король под Горой. Губы мужчины зло кривятся. Горстка гномов несет беду Эсгароту и всем его жителям. Однажды беда пришла в цветущий и злаченый Дейл, опалила его улицы огнем и заполонила чадом. В рассказах, дошедших из тех темных дней, было много плавящихся костей и опаленной плоти, криков и стонов умирающих, детского плача и запаха смрада. Драконы несут в себе заговор, магию, пламя и смерть. В тот далекий день Дейл пал, сметенный гномьей алчностью. Теперь же она разбудит дремлющего ящера, древнюю тварь. Бард закрывает глаза, и сердце его скрипит, мучается, практически болит. Тауриэль же снова дергается. Как-то не изящно для эльфа, слишком порывисто и скомкано. Движения ее пальцев рваные, а лоб бороздят глубокие морщины. Бард выпрямляется, смотрит на женщину, затянутую в зеленое сукно. И вдруг из нее уходит вся магия. Словно самое любимое дитя Илуватара стало далеко от родного отца, словно не Перворожденная пред ним вовсе, словно нет за ее плечами снедающего времени, безжалостного даже к эльдарам. Не старит оно их, лишь иссушает сердца, прорастая в них алчущими эмоциями. Да, когда-то от своего отца Бард слышал рассказы о Сильмарилах, проклятии Феанора, резне в гавани Альквалондэ и других вещах, запекшихся братской кровью под эльфийскими ногтями. Так вот каковы истинные дети этого мира. Тауриэль тяжко вздыхает. И тогда Бард понимает. Не эльфийка перед ним, сейчас — всего лишь женщина. Обеспокоенная, волнующаяся и бесконечно боящаяся. Он видит, как поднимается и опадает ее грудь, а пальцы уже общипывают оперение стрелы, выдергивают тонкие волоски, перекатывая их между фалангами. — Он поправится, — говорит мужчина, и женщина поворачивает голову. — Гном, — и кивок в сторону Кили. — Ты можешь не волноваться. — Я не волнуюсь, — так резко, так хлестко. Бард же улыбается. В своей порывистости, эмоциональности, оголенности чувств, чистоте Тауриэль напоминает ему ее. — Моя жена так тоже часто говорила, — произносит он отчего-то. — Повторяла это, когда я поздно возвращался домой или надолго покидал город. Я ей не верил. И не верю тебе сейчас. Эльдар поджимает губы. В приоткрытое окно влетает ночной ветер, бьет женские пряди, щекочет остро очерченный подбородок. — Тебе кажется это странным, да? — Интересуется Тауриэль. Бард вскидывает брови. — Моя забота о… — запинается на мгновение, словно теряет суть, и мнется, не решается, — о наугриме, — заканчивает женщина и впивается в мужское лицо глазами. — Нет, — качает головой Бард. — Я ведь тоже любил. В тиши ночи, под мирное сопение двух гномов и троих детей, под тихий, горячечный бред Кили, время от времени дергающегося на деревянных досках, под скрип оконных ставень и говор холодного ветра, теребящего крышу дома, Тауриэль слышит рассказ о былом. Человеческая жизнь для нее — лишь миг. Яркая, кратковременная вспышка, но слепящая до рези в глазах. — Эй! Лучник! Будешь сегодня на пристани? Мы поплывем на тот берег! — Его долговязый и нескладный друг орет через всю базарную площадь, складывая ладони рупором. Бард же ухмыляется. — Пойду! Ты же меня знаешь! — Кричит он в ответ. — Ждите меня вечером у полых бочек! — И разворачивается, чтобы в него тут же врезалось что-то колкое, острое и такое костлявое. Мужская рука перехватывает чье-то плечо, и Бард опускает глаза. Он юн и молод, полон сил, жизни, энергии, но уже вошел в тот возраст, когда его принято звать мужем. Пусть бесенячий огонек не исчез из его глаз, пусть мелькает он золотистым свечением в самой радужке да касается лукавых губ, пусть еще нечто мальчишеское сквозит в его движениях, но лук он держит верно, топор пальцами сжимает крепко, а молоденькие, хихикающие девицы часто бросают на него красноречивые взгляды. Этот же взгляд насквозь пропитан холодностью и остротой. Глаза настолько дегтярные, что не видно белка, а ресницы пушистые, длинные. Женские. Это его удивляет, потому что малец в его руках похож на мальчишку. Нескладная, худая фигурка, сбитые костяшки, мешковатая одежда и звериный взгляд. — Пусти, — цедит крысеныш и дергается. Рвется так, что запинается о доску пяткой ботинка и падает на дерево. Пальцы его разжимаются, свежеиспеченная, ароматная булка хлеба выскальзывает из рук маленького воришки. Барда эта ситуация отчего-то забавляет. Он наклоняется и поднимает хлеб, а тонкое существо на досках резко дергается, но фалангами задевает лишь пустоту. — Отдай! — И правда, голос-то девичий. Одно неверное движение, попытка отобрать вожделенный хлеб, и с головы юнца слетает завязанная на бандитский манер косынка. И ореол удивительных, сверкающих золотом волос рассыпается по плечам. Девица смотрит на Барда недовольно, щерится и скалится. Дикая, неприрученная. Глаза ее сияют темными изумрудами. Она резво подскакивает на ноги, выхватывает у мужчины булку хлеба и несется прочь, петляя меж людьми. А он так и остается стоять, завороженный ее чуждой грацией и хрупкой красотой. В настоящем Тауриэль смеется. Прикладывает ладонь ко рту, стараясь сдержать громкий смех, что вибрирует в ее горле — не хочет будить детей, не хочет тревожить Кили. Бард улыбается ей в ответ. Тауриэль красивая и удивительная, нездешняя, неземная. Действительно, Эру был истинным отцом эльдар, аданы же его жалкие Последыши. В ушах Барда часто звучал баюкающий и ласкающий голос отца. Даже когда виски его убелили седины, рот стал беззубым, а глаза затянуло поволокой слепоты, он повторял время от времени сказания о далеком и былом. Далекое и былое сейчас сидит перед его сыном и улыбается так изящно и так чисто. Тауриэль напоминает ему Имоджен, и от этого режет сердце. — Она была красивой, — повторяет Бард, — очень красивой. Женственной, изящной, но порывистой и опасной. Совсем как ты. Он помнит, как пахла та девочка, как улыбалась, как впервые сдернула с себя ночную рубашку, и он понял, что в тот день на базарной площади в него врезалось не столь костлявое по природе своей, сколь худое от голода тело. Он помнит ее улыбку, и водопад позолоченных волос. Когда она стала его женой, то носила платья и часто распускала локоны, а он зарывался в них носом, сжимая руками женскую талию. И Имоджен смеялась, запрокидывая голову ему на плечо. Она была сладкой, прекрасной, удивительной. И чахлой. Тщедушие поселилось в ее теле, съело, забрало все силы. Убило. — Что с ней случилось? — Шепчет Тауриэль, роняя слова столь осторожно и аккуратно, а у самой глаза огромные, понимающие, словно читает его душу, все еще любящую и безмерно скорбящую. — Ее забрала болезнь. — Мне жаль, — пустые слова из уст людей, но не из разомкнутых губ эльдар. Она говорит правдиво, даже доверчиво, а сама так хмурится, словно в душе своей переживает, чувствует и понимает. Эльфы — странный народ, а Бард же ощущает себя глупцом. Незачем было говорить о сокровенном. Просто есть что-то в Тауриэль. То ли свет, то ли чистота, а может это яро выраженное волнение глаз, когда она смотрит на молодого черноволосого гнома, чья плоть была прошита вражеской стрелой. — Он поправится, эльфийка. Верь. Когда дверь со скрипом захлопывается за хозяином дома, Тауриэль закрывает глаза и столь ярко видит искрящиеся на солнце волосы, гагатовые очи со смарагдовыми бликами, улыбку сорванца и гибкость тела. Она бы хотела быть рядом, когда юная девушка исторгала из своего горла кровь, кашляя, умирая. Она бы хотела помочь. Но прошлое не воротишь. И Бард теперь одинок. Зато настоящее ей подвластно. И гном на досках слабо ворочается во сне.