Ennorath

Он сияет непередаваемым светом, внутренним свечением, жгущим кожу. Грань острая, но аккуратная и искусная. Камень помещается в ладонь, верно и ладно ложится в руку, манит и шепчет далекими голосами предков, что нашли его в недрах Эребора. Аркенстон красив, велик, могуч, древен и столь прекрасен, что оторваться от его созерцания трудно. Воистину Сердце Горы. Стук в двери заставляет Торина, Короля под Горой, поднять глаза. Обе его ладони поспешно сжимают драгоценный камень, пряча его небесный свет от чужих взглядов, прикрывая складками одежды. Мужчина выпрямляется, ведет плечами и чуть приподнимает подбородок. Двери скрипят, отдаются шепотом застаревших петель и безжалостного времени. — Гоблины! Они снова на границах Эребора! Торин сощуривает глаза, превращая их в узкие темные щели, пышущие сокрытыми эмоциями. Перед ним стоит его племянник Кили, растрепанный и взъерошенный. Бежал. Грудь его часто подымается и опадает, ремень, держащий ножны, сбился набок, волосы торчат во все стороны. Племяннику короля не стоит так выглядеть. И взгляд дикий, взволнованный, острый и беспокойный. — Гоблины, говоришь, — отзывается Торин, и взгляд его натыкается на второго гнома, поравнявшегося с Кили. Фили, старший брат. Он опускает голову перед своим законным государем, отдавая дань уважения, но дышит также надсадно. Тоже бежал. — Гоблины, — подтверждает Фили. — И много. Слишком много. — Эти паскудные твари так осмелели, — говорит король казад, а пальцы самого с силой сжимают Аркенстон, запрятанный в складках одежды. — Что им надо? — Неизвестно, — быстро и сбивчиво отвечает Кили. — Они ходят то тут, то там, снуют, разнюхивают что-то. Глаза Торина вспыхивают недобрым светом. Пальцы врезаются в граненый алмаз, зажатый столь тесно и прочно. Мрак надвигается на Средиземье. Им дышит Дол-Гулдур, шепот разносится над древней твердыней, прозванной Минас-Моргул, ибо давно она утратила свое истинное значение, леса кишат тварями, что боятся дневного света. Средиземье стонет и ропщет, изрыгая из своих недр мрак и тьму. Гэндальф говорил о возвращении Врага, Гэндальф говорил об объединении после Битвы Пяти Воинств, произошедшей у подножия Эребора. Но что ведомо волшебнику? Разве он понимает, сколь заносчивы эльфы в своей гордыне? Разве видит он алчность Трандуила, короля Лихолесья, готового прибрать к своим рукам все богатства Одинокой горы? Он клонит голову в изящном поклоне, а с уст самого исторгается яд хуже белладонны. Эльфы — враги, создания света, поклоняющиеся самой Элберет. Но что для них свет, кроме холода и далекой отчужденности? Он нем и глух. Эльфы — ничто, всего лишь предатели. Трандуил не помог тогда, когда его просили о помощи, бросил в беде. Разве Торин, истинный Король под Горой, станет доверять ему в столь темный час? А что люди? Мелочные, копошащиеся в своем Озерном городе. Разве мало Барду того, что он отстроил Дэйл заново на гномье золото? Что возвел стены града, вознес башни ввысь, проложил улицы и мосты? Разве этого мало? Люди жестоки и глупы, они не видят дальше своего носа, столь эгоистичны и жалки. Заключать с ними союз? Не бывать этому. Волшебник не понимает. Исхудал маг, состарился. Ведь Торин знает, чего хочет каждый. Аркенстон, Аркенстон, Аркенстон. Вот он, шепот в ночи, сквозь завесу тьмы и ее нещадные тенета. И дети Унголианты копошатся в лесах Лихолесья. Аркенстон, Аркенстон, Аркенстон. Торин знает. Союзы ему не нужны. — Дядя? — Кили смотрит на него столь выжидающе, вопрошающее выражение стынет в чертах его лица, чуть кривятся надбровные дуги, бороздится морщинами лоб. — Мы должны что-то сделать, — добавляет он столь порывисто. — Сделаем, — кивает Торин, и седой волос падает ему на глаза. Королю под Горой много лет. Но дух его еще не истлел, силу по-прежнему хранят руки, а ладонь помнит поцелуй стали, ее вибрацию и жжение. Слишком давно он не брал в руки меч, сидя в чертогах Эребора. — Мы пойдем на границы и прогоним эту шайку безмозглых тварей, чтобы они не смели соваться в наше царство, — он встает с трона, говорит это зычно и громко, и высоченные своды, уходящие далеко ввысь, разносят его утробный голос по всему помещению, отталкивают от стен, усиливают. Величие гномьего короля бесспорно и очевидно. И Аркенстон сияет в его руке самой яркой звездой. Торин проворен и ловок, хотя движения его уже не те. Кили и Фили улыбаются, гордые снова идти бок о бок с любимым родственником, с тем, кем они всегда восхищались. Король собирает небольшой отряд и начинает двигаться к западным границам, дабы самому дать отпор гоблинскому отродью. Рука его твердо сжимает рукоять Оркриста, что ковали Высшие эльфы в давно утерянном, но не забытом Гондолине. Этот меч еще помнит вкус орочьей крови. Когда именно им была отсечена голова Азога Осквернителя от тела. И рухнул вождь орков, словно подкошенный. И полилась его смрадная, черная кровь, запенилась, въедаясь землю, травя на ней все. И возвышался над тленной плотью врага Торин Дубощит, свершивший кровную месть. Оркрист сиял и искрил ярчайшим светом, что резал глаза. Орки были повсюду. Но лишились они своего вождя, возроптали, и Болгу, сыну Азога, уже более не удалось их сплотить. Битва Пяти Воинств была выиграна. И орлы в вышине разнесли свой победный клич. Много лет прошло с тех пор. Рвались нити дружбы, Средиземье полнилось тварями зла, задымил Мордор, и вершина Барад-Дура вспыхнула карминовым огнем в кустистой тьме. Когда Торин и его отряд встречают гоблинов, твари шипят и кидаются на них густой массой. Гномы бьют их одного за другим, вырезая разведчиков, сворачивая уродливые головы с кряжистых шей. Но вот мелькает что-то светлым пятном, звякает о камни и катится куда-то вниз — Аркенстон выскальзывает из одежд короля. — Камень! — Кричит Торин, и Фили дергается на крик. — Лови его! Аркенстон скачет по широким камням, отскакивает от них, подпрыгивая в воздух, искря своими боками, и катится дальше. Гоблины замечают красивый, блестящий камешек и кидаются за ним, не осознавая, что именно перед ними. — Аркенстон! — Кричит Торин и сносит голову очередному гоблину, вгоняет в его тело Оркрист, сияющий голубым светом надежды. Кили бьет гоблина совсем рядом, ударяет его мечом под самую шею, и черная кровь заливает руки мужчины. Он разворачивается на крик короля, делает несколько шагов и подбирает Аркенстон. Тот отливается в его ладони чем-то неведомым, нездешним. — Отдай его мне, — произносит Торин. И гоблинский клинок входит меж лопаток Кили. Аркенстон падает вниз, во тьму, отскакивает к самому краю глубокой пропасти. Кили оседает на землю. Из его рта хлещет рдяная кровь. Торин так и замирает. Фили кричит где-то на задворках. Тело гоблина катится вниз, лишенное жизни верной рукой старшего брата. Глаза Торина мечутся между племянником и камнем, призывно мигающим и манящим. — Фили, — голос его едва срывается, а мужчина поднимает глаза, — принеси мне Аркенстон. — Дядя… — Живо! Торин склоняется над Кили, дышащим столь хрипло и сухо. Рвутся из его горла надсадные звуки, а кровь застилает всю одежду. И Король под Горой вдруг с ужасом осознает, что гном у его ног умирает. — Дядя… — Кили хватает Торина за руку, пальцы его, измазанные в собственной крови, скользят, цепляются, — я бы снова хотел увидеть ее… — И мужчина не понимает, о ком говорит его племянник. Невдомек ему, что гном может думать о рыжеволосой эльфийке, чья улыбка была способна озарить саму ночь. Кили испускает последний дух вместе со своим братом, что наклоняется за Аркенстоном. Немой крик застревает в горле Торина, когда гоблинская стрела пронзает сердце Фили. Он лишь успевает поднять глаза, посмотреть на своего короля и низвергнуться вниз вместе с сияющим алмазом в руке. И даже невозможно услышать глухого падения, тонкого звука — столь глубока и черна зияющая пасть пропасти. У Короля под Горой дрожат руки, а с глаз спадает пелена. Тело вдруг отдается такой немощью, что ему трудно даже подняться на ноги. Весь его отряд перебит, два племянника мертвы. Прав был Гэндальф. Тьма накрыла Средиземье, и плато Горгорот скалится своими расщелинами, готовится к пришествию Единого Властелина. Руки Торина бьет крупная дрожь. Он был слеп и глух. Камень затмил его разум, закупорил сердце. И слезы на глаза. Скупые, жгучие, кусающие до жжения. И что теперь? Нет ни родни, ни верных воинов, ни красивой побрякушки. И сердце его, больное, раненное, мучается. Аркенстон свел своего короля с ума, променял верное и правильное на ложное и мнимое. Швах.