Ennorath

Она ступает тихо, неслышно. Длинные рыжие локоны ласкают острые лопатки, затянутые в зеленое сукно дорожного плаща. Тауриэль легкая, словно перышко, и гибкая, как кошка. В ее правой руке зажат привычный лук. Она чуть надавливает пальцем на тетиву, и та слабо звенит, переливчато и тонко. Женщина играет со стражами, стоящими на своем посту у врат во дворец Трандуила. Эльфийский слух улавливает непрошенный звук, отвлекает двух эльдар, закованных в легкие латы, и Тауриэль татем скользит в ночь. В небе — полный диск Луны. Свет звезд Элберет освещает эльфийке дорогу. Она ловко обходит большие каменные валуны, огибает торчащие коряги, пальцами касается стволов, поросших мхом, здоровается с ними, тихо шепчет в темноту и улыбается. Здесь — ее вотчина, ее дом, ее земля, ее душа. Здесь она сама, цветущая и пахнущая. Леголас говорит, что когда она гуляет по лесу, то сияет невероятным светом. Тауриэль лишь улыбается, и очаровательные ямочки прорезают ее щеки. Принцу негоже делать такие комплименты простой лесной эльфийке. Тауриэль знает. Леголас знает. Но он повторяет их время от времени, а она принимает, чуть склоняя голову, искря глазами. Лихолесье давно перестали звать Лихолесьем. Теперь это Лес Зеленой Листвы. Деревья вздыбились, воспряли из мертвечины, скинули с себя тенета тьмы, тряхнули своею кроной и зазеленели пуще прежнего. Зло ушло. Тауриэль чувствует это в каждом дуновении ветра, щебете птиц. Звери время от времени приходят к воротам королевского дворца, топчутся. И никто из эльдар не смеет поднять на них свой лук. А медведь или волк побродит, побродит, да уйдет. Лишь развалины Дол Гулдура иногда дымятся черным чадом и смогом, все еще изрыгая обуявшую их тьму. Тауриэль перепрыгивает через корень, опасно торчащий из земли. Она все дальше и дальше удаляется от дома. Задирает голову, считает звезды на небе — ее проводники, которая милостивая и прекрасная Элберет дарит всем эльфам. Единение, гармония, созидание. Вот впереди мелькает раскидистая крона и массивный ствол. Кора могучего дуба кое-где отслаивается — дерево меняет одну шкуру на другую. Тауриэль садится на землю у самых корней, откладывает лук и колчан со стрелами в сторону, спиной прислоняется к дубу и закрывает глаза. Так женщина может просидеть несколько часов кряду, наслаждаясь лесным говором и шепотом, ощущая себя литой и цельной гораздо больше, чем в искусно отстроенном замке владыки Трандуила. Но Тауриэль ждет. И он приходит. Свет одних звезд гаснет, а других сияет все ярче и ярче, когда она слышит шаги. Поступь гораздо тяжелее, чем ее. Мужская, гномья. Женщина лишь едва дергает кончиками губ, силясь скрыть улыбку, и остается совершенно невозмутимой. Она слышит, как звенья знакомой кольчуги привычно трутся друг о друга. Лихие времена прошли, но он по-прежнему осторожен — надевает латы и носит остро заточенное оружие. Глаза ее все закрыты. Она не открывает их даже тогда, когда Кили ровняется с ней, возвышаясь черной фигурой, что закрывает ей ласкающий лунный свет. Она знает, что он улыбается. Ей не надо видеть. Просто знает, что рот его кривится, гагатового цвета волосы обрамляют лицо, а щетина на подбородке колет. — Здравствуй, — голос его хрипит, поднимается из самой груди, тут же обволакивая Тауриэль знакомым теплом. Кили садится рядом, гремя железом на теле. Сталь меча он прислоняет к дереву. И тогда эльфийка открывает глаза. Взгляд у наугрима хитрый, плутовской и совершенно бесстыдный. Женщина давит улыбку, косит на него свои большие зеленые глаза. Он же улыбается еще шире, принимая эту своеобразную игру в гляделки. И тогда эльдар хохочет. Заливается искристым, переливчатым смехом, изгибая шею, красивую и длинную. — Не надо, — вдруг говорит Кили. — Ты же знаешь, чего я хочу. И Тауриэль замолкает. Поворачивает к нему голову. Ее смарагдовые глаза полыхают странными эмоциями, такими опасно-притягательными, нездешними. Взгляд ее серьезен и задумчив. Она невольно закусывает губу, а рыжая прядь падает ей на лицо. Кили протягивает руку, поддевает пальцем локон, чуть поглаживает его, перекатывая меж фалангами, и убирает эльфийке за ухо. Снова пауза. Снова глаза в глаза. — Ты хотела что-то мне сказать. — Да, — отзывается Тауриэль задумчиво, — хотела… — Кили видит, как ее прекрасные черты искажаются странным, несколько болезненным выражением, словно рассказывать она ни о чем не желает. Желает лишь улыбаться, смеяться, смотреть на звезды и говорить. То, что они делали всегда, встречаясь время от времени здесь. Война позади и можно теперь дышать вольно и сладко. Саурон сгинул. Сгинули вместе с ним и все ужасы, весь мрак зла. Эребор возносится все выше и выше, красуется своим величием, гномы копают все глубже. И Гондор воспрял. Королевство людей набирает силу, и гномам вскоре придется потесниться. Много лет прошло с тех пор, как Одинокая гора вернулась к своему законному государю. Тауриэль видит, как эти года отразились на лице Кили, как пролегли борозды морщин на его лбу. Еще не столь заметных для людского глаза, но ощутимых для нее, Перворожденной. Как жестче стала его щетина, а ладони огрубели. Он стал мужественнее, даже красивее. Но так женщина старается не думать о нем. Они ведь друзья. И, как друг, она должна сообщить то, зачем пришла сюда. — Мы уходим на Запад, — говорит она, а Кили замирает. Тауриэль не смотрит на него, взор ее обращен к кроне соседнего дерева, туда, к звездам и лунному свету, но она чувствует, как черные, бездонные глаза въедаются в нее. И женщине отчего-то становится страшно. — Эльфы покидают Средиземье. И я, как часть них. Слова повисают в воздухе гирями, давят. Эльдар плечами елозит по коре, которая сейчас кажется такой жесткой и неприветливой. И земля холодна, а лунный свет слепит глаза. Тауриэль кусает губу, кончиками пальцев касается лука, а на Кили все не смотрит. — Тауриэль, посмотри на меня, — словно мысли читает. И, нехотя, она подчиняется. Глаза его черны — не разобрать ничего: ни эмоций, ни чувств, даже искра не блещет. — Ты меня мучаешь. — Вдруг порывисто выдыхает он. И лицо ее меняется. — Мучаю? — Приходишь, говоришь, улыбаешься, а теперь исчезаешь. Она молчит. Ей нечего сказать. Она не знает. Не знает, как объяснить эти странные встречи у старого дуба на северной границе леса. Не знает, как заставить сердце так не екать, когда гном улыбается ей. Не знает, что думать, что делать. Она просто приходит и говорит. И тогда ей становится покойно. Тауриэль знает лишь одно — эти встречи нужны обоим. А теперь их не будет. — Я не в силах не подчиниться. — Знаю. И снова тишина. Лишь ветки древ качаются, да скачут белки — эльфийский слух улавливает, как их крохотные лапки впиваются в кору так плотно и тесно. — Она могла бы полюбить меня? — Шепчет эльдар, а у самой глаза влажные, отсутствующие и такие огромные, — спросил как-то гном у лесной эльфийки, врачевавшей его рану, —, а Кили дергается, напрягая линию плеч и сжимая челюсть. — А лесная эльфийка смолчала, тайну сохранила о том, что уже полюбила. И тогда Тауриэль щекой чувствует мозолистую мужскую ладонь, грубую, твердую, но такую жаркую. Глаза ее блестят, а сбитое и жилистое тело совсем рядом. Так, что можно ощутить чужое дыхание на своих волосах. Большой палец Кили стирает влагу с ее щек. — Я уезжаю, — повторяет Тауриэль, а он ее целует. Губы у него жесткие, щетина колет ей кожу, а у него на языке вкус ее слез. Она всхлипывает по-женски, и этого хватает, чтобы прижать ее к твердому телу. И она подчинится, запустит длинные пальцы в гриву черных волос, губами прижмется теснее. Это ведь неправильно. Эльф и гном, эльдар и наугрим. Это так паскудно неправильно. Но Кили целует ее с жадностью, жаром и страстью. И Тауэриль колет кончики пальцев, а поцелуй до искр из глаз. Она опускает голову, отрываясь от чужого рта, утыкается макушкой в мужскую грудь, чувствуя лбом холодные звенья металла, а его широкая ладонь давит на ее затылок. Я не хочу уезжать. Мысль так и не станет звуками, и с рассветом Тауриэль уйдет, чтобы не вернуться более. А черноокий гном останется сидеть под вековечным дубом, задумчивый и чуждый.