Ennorath

Тауриэль думает, что стала слишком человечной. Чувствительной. Она знает, что чувствительность присуща детям леса с младых ногтей. Но ее чувствительность — иного рода. Она несколько грубая, почти скупая, шершавая и даже черствая. Женщина часто кривит губы и совсем не одухотворенная улыбка прорезает ее лицо. Конечно, она все еще молода, все еще слишком неопытна и несведуща. Так считают другие. Саму себя Тауриэль давно готова венчать старой. В сердце – кол. Деревянный, прочный, прокручивается время от времени, елозит, будит боль. Тогда эльфийка закрывает глаза. Запах леса и щебет птиц давно не помогают. Помогает лишь он. У него небритые щеки, ладони в мозолях, которые оставляет рукоять меча, на теле — шрамы. Белые, тонкие — они портят его спину и плечи. Говорят, шрамы украшают мужчину. Чушь собачья. Отпечатки огня уродуют и зудят, чешутся время от времени, шелушатся. У короля Дейла, убившего дракона, полно забот. Советники, просители, челядь. Он благосклонен и добр. Простой люд любит его. Бард старается быть справедливым, величаво носит корону, накидывает мантию на плечи, восседает на троне. Его лицо всегда разглажено. Люди уверены, что у них самый сердечный король, которого только можно пожелать. И никто, кроме нее, не замечает истины. Он стал старым. Настолько дряхлым и иссохшим, словно прошло более века с того момента, когда он был простым лодочником в Эсгароте. Его старость незримая. Она селится в зрачках, в складках морщин, в согбенных плечах, когда он приходит в собственные покои, стягивая с головы корону, которая с неизменным стуком опускается на полированное дерево стола, сбрасывая тяжелую материю плаща, вязкую и грузную. Она тяготит и давит. Она всегда приходит, когда на небе полная Луна. Говорит что-то о свете Элберет. Бард не знает, о чем Тауриэль ведет речь. Не спрашивает. Она всегда сидит на подоконнике большого окна. Красивая, неземная, нездешняя. Как все эльфы. И лишь он один замечает тоску в ее глазах. Столь ярую, что становится больно. Бард понимает юную эльдар. Его беда такова же. Он знает, что губы у нее мягкие. Иногда ему кажется, что они отличаются от губ человеческих женщин. Но кровь в ее жилах такая же горячая, и тело такое же теплое. Еще он знает, что она ведет себя совершенно не по-эльфийски. Природа детей леса совсем иная. Но Тауриэль, кажется, так ярко, невыразимо быстро и столько дико меняется, что, живи она во дворце Трандуила, все бы это заметили. Но она живет одна. Уже несколько лет. Покорная, неприкаянная, словно добровольная отшельница. Он — ее единственный собеседник последние лета. Она будто скиталица. Нет обязанностей, нет забот. Бард знает, что Трандуил готов был принять ее обратно. Понял, простил, только вот она отказалась. Мотнула головой с огненным локонами, стерла кровь с щеки, поднялась, покорно поклонилась и покинула своего владыку. Трандуил едва удержался от такого человеческого смешка: его оставили и сын, и верная слуга, а еще когда-то — любимая супруга. Его щетина жжет Тауриэль кожу, но она лишь зарывается пальцами в черные волосы. Они почти не улыбаются, лишь сдергивают друг с друга одежду. Швы иногда рвутся, словно ломаются. Он знает, что она прекрасная, первозданная и первородная. В ее плоти нет изъянов. Она же видит в нем неправильную мужскую красоту. Грубоватую, но такую, что ей ладно. Он неизменно целует ее в шею и крепко обхватывает руками, пока из ее рта толчками выходит дыхание. Сбитое, хриплое, надсадное. Стонет она совсем по-человечески, по-человечески шепчет ему что-то на своем языке. Он не понимает ни слова. Знает лишь одно — пустота уходит. — Почему ты не женишься? — задает она как-то вопрос. Лежит, вытянувшись на большой постели. Ее рыжие локоны, растрепанные и едва влажные, окутывают всю ее фигуру: змеятся по спине, скользят по ягодицам, опутывают ноги. Палец ее рассеянно водит по белой наволочке подушки. — А почему ты живешь отшельницей? — парирует Бард, и глаза его вспыхивают в свете тихих свечей на прикроватной тумбе. Тауриэль не отвечает, лишь переворачивается на спину и смотрит в потолок. Она знает ответы, грустные, горькие, никому не нужные ответы. В них слишком много боли и отчаяния. Но хуже всего — тоска. Такое едкое чувство, которое, кажется, потрошит саму кровь. Иногда она думает, что стоило бы вернуться во дворец короля Лихолесья. Трандуил бы понял ее. Он живет с тоской уже долгие века. Стал бесстрастным, отдаленным, холодным. Маской. Красивой и бездушной на первый взгляд. Сломанной. Теперь Тауриэль это понимает. Но она не хочет возвращаться к Трандуилу. Общее горе объединяет. Только с Бардом ей тепло. Он — человек. Иногда такой горячечный и порывистый в выражении своих эмоций и чувств. С ним она почти улыбается. Одна боль на двоих — это даже хорошо. Она знает, что давно перестала быть истинной эльдар. Слишком много в ней понамешано неверного. — А ты бы вышла за меня? — спрашивает он как-то, когда она сидит на подоконнике и ночной ветер ласкает ее распущенные волосы. — Я? — Тауриэль удивляется. — Да, ты. Она молчит, почему-то отворачивается, смотрит на небо, где мигают звезды. Дети Элберет. Она часто это повторяет, а он все так и не спросит, что это значит. - Мы, эльфы, устроены не так, как вы, люди. Наши браки заключаются лишь по любви и никак иначе. Мы чахнем и вянем без нее. Мы словно сотканы из нее. Бард усмехается. Одними уголками губ. Но Тауриэль это замечает. Она оборачивается и смотрит на мужчину. — Что? — Почему тогда ты приходишь ко мне? — Нас объединила боль, — шепчет она, и он перестает улыбаться. Неправильному чувству — жестокий исход. Так, наверное, верно. Эльфы не смеют любить гномов. И она всегда это знала. Знала, когда холодная сталь проткнула его насквозь, когда грубая орочья рука отпихнула его тело, упавшее на тяжелые камни скошенным мешком. Она рыдала, горько и глухо, и ярость ела ее нутро. Кили был мертв. И ей казалось, что она умирает вслед за ним, что-то меняется в ней самой с ужасающей быстротой. Рождается такое порочное, человеческое. Иногда Тауриэль думает о том, сколько в ней на самом деле осталось от эльдар, от той силы, подаренной когда-то валарами. Эру она не вспоминает слишком давно. Война упряма, дика и беспощадна. Драконов огонь унес жизни Баина, Сигрид и Тильды. Он собственными глазами видел, как дети его сгорели в пламени. Хотелось проклясть мир, ненавидеть гномов, презирать всех тех, кто выжил. Черное, отравляющее чувство рождалось в душе. И Бард знает, что его сдерживает лишь эта тонкая эльфийка, хрупкая, мертвая, как и он сам. — Выходи за меня, — просит он. Тауриэль впервые улыбается. Но в движении ее губ — вся грусть мира, тленный прах убиенных и отголоски сладкой песни леса. Она молчит, лишь смотрит на мужское лицо, а потом исчезает с первыми лучами рассвета. Бард знает, что она вернется, когда Луна опишет круг. И он снова произнесет свою просьбу. И кто знает, каков будет ответ юной эльдар.