Ennorath

— Я хочу, чтобы ты сегодня пошел со мной. Кили поднимает глаза, отрывая их от плошки с кашей. Деревянная ложка в его руках так и замирает. Тауриэль стоит у самого окна, распахнутого широко настежь, так, что за ее тонкой, легкой фигурой видны очертания близлежащего леса, а там дальше — голубое плато девственно-чистого неба. Эльдар не оборачивается, лишь клонит голову вперед, и ее рыжие-рыжие волосы падают ей на лицо, отбрасывают свою тень. Кили смотрит на нее внимательно, до тех пор, пока губы его не двигаются, растягиваются чуть вправо в косой усмешке. — Правда? — произносит он и откидывается на высоком стуле. В его голосе — легкий, с едва различимой хрипотцой смех и талая улыбка. Конечно, эльфийка разворачивается. Да так быстро, что тонкая ткань облепляет всю ее фигуру, очерчивая высокую грудь и тонкий стан. Конечно, Тауриэль недовольно поджимает губы, и на ее лицо наползает совершенно детское выражение. Кили почти готов засмеяться в голос. — Ты несносен. — Может быть, — весело отзывается мужчина, возвращаясь к еде, — и все же, Тауриэль, зачем? Это твой праздник. Не мой. Она садится напротив него, взметая легкой материей платья. Простого, сотканного из льна, окрашенного в истый цвет зелени, так идущий ее смарагдовым глазам. Руки у нее тонкие и белые, острые уши едва видны за тугими локонами. Эльдар ставит локти на стол и чуть наклоняется вперед. Кили она часто напоминает девочку. Он знает, что ее возраст для эльфа совсем невелик, что она еще дитя, чадо, слишком рано оторванное от родительских рук. Он мало что знает о ее прошлом. Тауриэль предпочитает молчать. А он, из любви и уважения, не спрашивает, хотя не скрывает, что очень хочет стать посвященным. — Но я тебя прошу, — и руку вытягивает, перехватывает его пальцы. Узловатые, с мозолями на тыльной стороне, все еще не отвыкшие от рукояти меча, от крепкой стали, несущей смерть тварям Моргота и злым и завистливым людям. Хотя железо Кили не брал в руки давно. Незачем. — Мне будет неуютно в лесу. Особенно в этом, — и кивает головой туда, за окно. И вот теперь улыбается она. — Ты боишься идти в лес? — лукаво так, хитро, по-лисьему, и в зрачке смешинки плещутся. Кили сужает глаза. До темных щелей вязкого, дегтярного цвета. — И это я-то несносен? Конечно, он ей уступает. Сжимает аккуратную ладонь, хрупкую, с фигурно очерченными костяшками, оставляет легкий след своих губ на женской коже. Пальцы у эльдар красивые, изящные, аристократические, и ладонь такая маленькая, столь отличная от его собственной. Он замечает, как легкий, едва уловимый жар смущения раскрашивает ее щеки, но руку она не отнимает. Их счастье кажется простым и безмятежным, не тронутым седыми облаками и гневливыми тучами времени. Далеко от всех невзгод, так далеко. От родной земли, от тех, кто большую часть жизни, был чем-то значимым и важным. Кили знает, что Тауриэль часто ходит на берег реки. Говорят, что эльфы любят воду, слышат в ней отголоски песни о сотворении мира, самой Арды. Мужчина слишком приземлен. Он задирает голову, смотрит в сизое небо и не верит, что есть кто-то, кто вершит судьбу каждого. А она иногда говорит о валарах, об айнурах, шепчет о Валиноре и грустно так улыбается, вспоминая вековечные мэллорны, которые видела когда-то в краю Лесной Владычицы. Конечно, эльдар скучает. Он знает это, чувствует, понимает. У нее своя вера, своя надежда. Кили лишь боится, что томление ее души когда-то перейдет в осязаемую на самых кончиках пальцев тоску. Вот уже три года как они живут в славном краю под названием Шир. Это место совершенно такое, каким его описывал Бильбо Бэггинс. Солнечное, практически золотое, с зелеными полями и лугами. Красота здесь простая, безыскусная, заключенная в косых лучах латунного диска и белых облаках на небе, принимающих причудливые формы. Здесь нет высоких чертогов и обширных залов, здесь лютни не тянут свой мелодичный, но печальный напев, здесь не рыгает золой и пеплом горн и не слышно, как кирка дробит камень, здесь не звенит тетива лука. Здесь нет смерти и боли, крови и ужасов войны, нет королей и королев, благородных господ и чинной стражи. Здесь все просто как в самой обыкновенной жизни, о которой не смеешь мечтать. Кили это по нутру. По нутру и Тауриэль. Он всегда так рвался в бой, всегда мечтал о славе и почестях. А теперь, после смерти брата и дяди, гном ценит иное. Большой дом на опушке леса, жизнь, тронутую лишь повседневными заботами. Война научила его любви. К одной женщине, к миру, к самому себе. Может кто-то скажет, что это эгоистично. Но Кили лишь пожмет плечами. Он выбрал. Как выбрала и она. Иногда гном думает, что Тауриэль приходится тяжелее, чем ему. От душных пещер и злаченых чертогов он устал. А в ее глазах он иногда видит родное и дорогое сердцу ее Лихолесье, край, скинувший тенета зла. Он предлагает ей съездить туда, коснуться земли-матушки. А эльфийка лишь качает головой и говорит, что дом ей мил, но дом — это память. И не более. Кили понимает. Она любит его, вот и остается. Но природа каждого из эльдар, младого или прожившего много веков, тянется к живительной силе, к благочестию звезд, к звукам воды. Ровно раз в год, словно чтя память о былом, о том, что оставила за своей спиной, о тех, кто тянул к ней руки, Тауриэль ходит в лес. Этот лес Кили совсем не нравится. Вековечным его называют. Много в нем первобытного, затаенного, опасного. Словно ворочается, шевелит он корнями в земле своей, будто старуха на печи. Она идет туда в самую длинную ночь в году, облачаясь в тончайшее одеяние, настолько легкое и прозрачное, что мужчина видит всю прелесть ее плоти. Тогда он отводит глаза и силится их вновь не поднять. Тауриэль его. И когда-то станет таковой в полном смысле. Она заплетает венки из цветов в волосы, переплетает пряди цвета талой листвы с яркими пестрыми лепестками, отливающими всеми мазками радуги. И тогда локоны ее полыхают далеким светом. Она всегда ходит собирать цветы на один из дальних лугов, пропадая на целый день, и возвращается с охапкой простых растений. Кили отчего-то подмечает, что в их жизни стало так много простоты. Не упустить бы это, не отпустить. Этой ночью Тауриэль зовет его с собой. И он идет. Держится на расстоянии двадцати шагов. Материя ее платья стелется за ней по земле, волосы колышутся в такт каждого шага. На небе зажигаются первые звезды, когда они ступают в лес. Тот кряхтит и ворчит, как старое колесо телеги. Кили недоверчиво озирается, она же спокойно идет. Цвет ее одеяния мерцает светлым пятном перед мужскими глазами, и Кили только начинает осознавать, какую сокровенную тайну она решила ему показать. Понять бы еще зачем. Деревья тянут свои узловатые корни к путникам, и острые ветки к глазам. Кили фыркает. Перед Тауриэль лес словно поет. Деревья здесь зовутся гворнами. Душа у них есть, черная, злая. Но даже они склоняют дремучие головы перед той, кто всегда была хозяйкой леса. Эльдар проливает багряное вино, что взяла с собой из дома, выжатое из самого сочного винограда собственными руками — подношение этой земле. Она ласкает деревья ладонями, и Кили кажется, что лес урчит как большой и сытый кот. Гном ощущает себя лишним и ненужным. Это ощущение пропадает, когда женщина время от времени оборачивается и смотрит на него, взглядом приглашает следовать за собой. Он с удивлением наблюдает, как вокруг эльфийки вьются белки, цокают своими большими зубами и пушат хвосты. Она умеет понимать животных без слов. Это дар. Они приходят на берег одного из притоков реки Берендуин — речушки Ивлинка, сиротливо таящейся среди грозного и мрачного леса, отголоска былого величия энтов и их предков. Вода серебрится и переливается в ночи. Мужчина останавливается у безопасного, на его взгляд, дерева, небрежно приваливается к стволу плечом и смотрит. Он понимает, что причастен к таинству, что чужие глаза наугрима видят то, что всегда предназначалось лишь взору эльдар. Тауриэль танцует в свете звезд, двигает руками, крутит стан, и ткань вокруг нее рисует облако. И ладони ее раскрыты. И маленькие светящиеся точки все рядом и рядом, волос ее касаются, лица. Светлячки. Мужчина удивляется. Движения женщины плавны, и свет звезд озаряет всю ее фигуру. Это похоже на прощание, на поминальную песнь, на молитву и благословение, идущее от самого сердца, большого и искреннего. А светлячки провожают ее к реке. Кили видит, как Тауриэль ступает в слабо бегущий поток, как ткань на ее теле намокает, являя его взору столь вожделенную плоть. Гном себя клянет, но не может не смотреть. Она погружается с головой, уходит на глубину, а он отчего-то вспоминает древнюю песнь айнур, музыку, из которой сотворено бытие. И здесь, в этом лесу, под сенью величавых деревьев, в кругу трепещущих крыльями светлячков все это кажется реальным. Когда эльфийка оказывается на поверхности, вся мокрая, она вытягивает руку вперед и зовет к себе Кили. Тот хмурится, но все же оставляет ствол дуба, впившийся в его плечо корой, и подходит. Женщина опирается о покатый берег реки локтями, и он практически не видит ее нагое, скрытое прозрачной тканью тело. Русалка. Ведьма. Вот кто перед ним. Он присаживается на корточки, а ее рука касается его лба, палец оставляет след речной воды. — Я прощалась, — шепчет эльдар. — С прошлым, с былым, с тем, что было. Теперь уже навсегда. — И грустная улыбка трогает ее губы. — Теперь мир знает, что я с тобой. До самого смертного конца. И тогда смысл и суть всего происходящего обрушиваются на Кили с оглушающей силой. Он даже моргает несколько раз. А Тауриэль смеется. И смех ее звучит вольной песней, самой желанной усладой для его ушей. Она выбирает его. Окончательно и бесповоротно. Пути назад нет более.