Ennorath

— Ты дерешься, как мальчишка. Если мой отец узнает об этом, ему не понравится. Теодреду всего двенадцать лет, но говорит он с напускной важностью, неуместным для ребенка назиданием. В его руках зажат деревянный меч. Мальчик ловко перебрасывает его твердую рукоять из ладони в ладонь, вертится на месте. Фигура напротив тощая и худая. Волосы собраны в тугой хвост, но пряди летят в лицо, ветер с ними играет. Фигура девчачья. И в руках у девочки такой же деревянный меч. Она одергивает кафтан и становится в боевую стойку. Теодред хмыкает и направляет острие тренировочного меча на девочку. — И твоему брату это не понравится, Эовин. — Чем Эомер меньше знает, тем крепче спит, — говорит она, и голос совсем тонкий, почти писк. Девочке лет еще мало. Даже десяти нет. И на земле, в пыли, оказывается она так быстро. Длинные локоны выбиваются из простецкой прически, укутывают покатые плечи пушистым покрывалом. Ребенок Эовин едва раздраженным движением перекидывает волосы назад и встает, чуть отряхиваясь. Теодред опирается на деревянный меч и смотрит на свою двоюродную сестру внимательно. Как-то вовсе не по-детски. — Девочки так себя не ведут, — изрекает он и гордо закидывает тренировочный меч на плечо. Удаляется он неспешно. Играет. Ребенок же. Эовин складывает руки на груди. В позе — обида и вызов. Ей не нравится, что дядя приставляет к ней слуг, всех этих дородных тетушек, которые должны научить ее быть настоящей леди: правильно сидеть за столом, правильно говорить, верно держать подбородок, смеяться в такт, двигаться по залам бесшумно, почтительно клонить голову, вышивать, шить, любить сад. Эовин думает лишь о звоне и скрежете металла, говора сплавленной стали. Ей хочется отрезать свои волосы, на лихой, мальчишеский манер. Дядя говорит, что она несносная, непочтительная, буйная. А она все сына его, Теодреда, зовет на задний двор замка, что высится в самом центре Эдораса, столице Рохана, и зеленый стяг с вышитым вздыбившимся белым конем реет на ветру. Девочка Эовин, этот шустрый ребенок, неуправляем. Брат ее называет сестру легкомысленной. Взрослый слишком, не по годам. Любит ее. Но строгим пытается быть. А она легкой рукой взлохмачивает Эомеру волосы и смеется. Эовин любит улыбаться. За себя, за брата, за мертвых родителей, за дядю, которого тяготят заботы правления. Девочка много времени проводит с двоюродным братом. Родной уже учится ратному делу, от конунга Теодена не отходит, речам его внимает. Эомер привыкает нести ответственность, а Эовин все резвится. Ее назовут когда-то Белой Леди Рохана. И платье ее лилейное, и волосы златые будут виться на ветру подобно тому, как реет стяг победы, надежды и веры. Но то еще так далеко. Эти мрачные времена, и Тьма с Востока, и война под ярко-алым Оком. Сейчас Белая Леди Рохана любит деревянные мечи, часто сбегает в леса и отказывается верить в эльфов, гномов, орков, драконов и любую магию. Вот увидит и поверит. Так говорит Эовин. Маленькая еще, ребенок еще. Однажды, в самый разгар теплого лета, когда солнце гуляет по лицу, отражается в глазах, веснушками стынет на щеках, каплями света брызжет, Эовин зовет Теодреда в лес. Лесок, скорее, такая небольшая поросль плотных стволов, тянущихся ввысь. Двоюродный брат ворчит, словно столетний старец, грозит Эомером, ставшим таким строгим, забывшим все детские забавы. Эовин лишь жмет плечами. Ей нравится свобода, и ветер в лицо. Она чахнет за каменными стенами, в горницах, где стоят решетки на окнах, или в больших комнатах, где фрески и витражи, красивые, искусные. Но свод давит на нее, стены сжимаются, пол едет под ногами, и образы пляшут перед глазами. Камень словно в кожу врастает. И девочка закрывает лицо ладонями. Ей душно. Эовин задыхается. И бежит в лес. Все Теодреда зовет. Она рада его компании, его речам, звукам его мальчишеского голоса. Конечно, она думает о родном брате. Давно она не видела его улыбки. С тех самых пор, как погиб отец и слегла мать. Взрослый такой. Воин будущий, конник статный, командир ратный. Эовин уже двенадцать. И она так живо может представить картины грядущего. Только там нет никакой войны, и морока, и страха, и ужаса, и тенет черных, и тленного праха, и пепла, и слез. Ее слез. Эовин ведь плакать не умеет. Научится. Лес встречает детей прохладой. Ветки свои топорщит, от солнца светловолосые головы прячет, кронами шевелит. И дорожка торная, ногами топтаная путников полуденных. Все они здесь проходят, торопятся куда-то или шагом неспешным идут. Эовин любопытничает, глазеет по сторонам, сейчас больше похожая на деревенскую девчонку, чем на королевскую племянницу. Теодред хмыкает. Ему пятнадцать. Он уже мужчина. Воин. До Эомера ему далеко все же, да и сердце другое. Доброе, любви не чурающееся. Вот и сносит проказы двоюродной сестры. Эомер слишком взрослый для них двоих, и думы у него об ином, и совет с дядей он держит. — Куда ты? — Теодред кричит, а Эовин носится по траве, тропки путает, лишь ступни мелькают. Девочка смеется, хохочет. Вольно, сладостно, и жизнь такая кипучая в ней. Неужели потеряет это все под гнетом времени и тех обязанностей, что падут на ее плечи? Теодред думает так, словно ему много лет, словно прожил он жизнь целую и все повидал уже, но почему-то именно сейчас становится горько. Девочка ведь вырастет, и детская радость сойдет с ее лица, черты разгладятся, и предстанет дева чопорная. Теодред сказать Эовин что-то хочет. Но не знает что, слов подобрать не может. А двоюродная сестра вдруг взвизгивает. И в крике этом удивления больше, нежели страха. Перед девочкой стоит старуха. Вся скрюченная и сморщенная как гриб после дождя, капюшон на глаза надвинула, руки-ветки тянет. А у самой палка странная такая, из дерева литая, твердая. Старуха опирается о нее, к земле клонится. Одежды ее зелены, почти болотного цвета, кожа вся кукожится, глаза западают, темные такие. Теодред кладет ладонь на рукоять меча, но старуха его даже не замечает. — Деточка, — обращается она к Эовин, и голос ее поразительно тверд для таких преклонных лет, — дай погадаю. Ладошку протяни, судьбу тебе твою поведаю. Девочка мнется, а потом руку дает. Теодред снова сказать хочет, но язык будто к небу прирастает, и не пошевелится. Ладони тяжелеют, ноги словно каменные. Королевский сын носом воздух тянет. Странно все это. А старуха гадает, по руке кривым пальцем ведет, губами по-старушечьи причмокивает. О войне она ведает, о страхе большом, о сумраке, что скоро покроет мир живых, и лишь мертвые останутся. — Воина я вижу, деточка. Он издалека будет. И встретишься ты с ним, подведенная к грани отчаяния, к колышущей пропасти. Править ему суждено. Суженый он твой. И слова эти, строки, сказанные столь четко, голосом сил полных Эовин запоминает на всю жизнь. Помнит и хранит, когда деревянный меч в сторону откладывает, когда облачается в платья и распускает косы, когда становится хранительницей дома Тенгела и Теодена. И кончаются детские забавы. Брат ее воином становится. И сестра улыбается ему. Ей иногда хочется взять на себя хоть малую толику тех тягот, что несет в своем сердце Эомер. Но брат ведь не позволит. Из любви большой. И Теодред больше ей не товарищ по играм. И Тьма приходит. Клубится, расползается по Средиземью, трогает эльфов, ворошит гномов, будит магов и волшебников. Эовин начинает верить во все. В грядущую войну, в алчность людских сердец. Она плачет от слабости короля, родного дяди, от того, что так далеко Теодред, где-то на поле ратном. И Эомер несет на себе с каждым годом все больше и больше дел и дум. И речи гнилые советника Теодена. Эовин чувствует, Эовин знает — магия все это. Страшная, мутная, темная. Он приходит в тот день, когда стяг Рохана волочится по земле, сорванный ветром, а сердце девы ест тоска и печаль. Странник из далеких земель, чужак, чужестранец. Рука об руку с эльфом остроухим, гномом длиннобородым и старцем седым. Она имени его не знает. Знает лишь, что в душе ее копится отчаяние. Мужчина глядит на нее, и предсказание сбывается. Эовин верит в это всем сердцем. Она узнает, что его зовут Арагорн, что он говорит на эльфийском языке, что рос в Имладрисе, далеком Ривенделле, что сердце его давно отдано женщине слишком прекрасной и неземной, той, с которой ей, девочке, что в детстве руки и щеки в земле марала, деревянный меч хватала, не сравниться никогда. У Эовин горечь на языке — она больше не верит сказаниям. И война на пороге. Погибает Теодред, изгнан брат, Средиземье кишит орками и тварями похуже, смерть настигает и конунга Теодена. Мир Эовин сужается, становится таким устрашающе маленьким, что ей почти не остается в нем места. И хочется выть, скулить и скулить. И Зло все выше, все сильнее, давит, раздавить стремится. Эовин доходит до самого края, до черноты отчаяния, вынужденная сидеть и просто смотреть, как гибнет знакомый мир. А руки все горят, все хранят тень смрадной плоти Короля-Колдуна из Ангмара. Судьба настигает Эовин в больничных палатах Гондора. И имя ей Фарамир. Эовин вновь улыбается, как делала это в детстве когда-то. Лесная ведьма ей не солгала. Она сама не правильно знаки читала, не так видела. А теперь глаза ее широко распахнуты. И мир еще может воцариться на этих землях, как приходит он в сердце ее.