Ennorath

Дорога уходит вдаль, вьется и петляет меж раскидистых дубов, чьи кроны опутаны серебристыми тенетами детей Унголианты. Сигрид ступает по тракту Мен-и-Наугрим осторожно, едва слышно, таится за каждым поворотом, крепко сжимая в руке добро сделанный лук. Пальцы у нее напряженные, теребят оперение стрелы, и тетива натужно звенит. Прядь тонких волос падает девушке на лицо, на самые глаза. Сигрид злится, раздраженно ведет головой и крутится на месте. Тихо так, осторожно, аккуратно. Вращает головой, слышит тихий-тихий шепоток, пробегающий по сгусткам паутины, по всем этим седым нитям тварей Тьмы. Но Сигрид не страшно. Она всего лишь насторожена. Различает странные, незнакомые звуки, которых не слышала столь давно. Мир уже не тот. Арда, в которой она родилась девочкой, пала ниц, встала на колени перед Черным Властелином и его силой. Когда-то Битва Пяти Воинств была проиграна. Когда-то взревел Азог на Вороньей Высоте, громким кличем возвестил о приходе новой эпохи. И лицо у нее было смрадное, все в струпьях. Средиземье ропщет и страждет, ворочается в плотной завесе ужаса и паскудных поступков. Люди уже не те. Все преклоняются, все раболепщут. Сил Гондора и Рохана почти не осталось. Гномы укрылись в Железных холмах. Говорят, стучат своими кирками, заползают в самую глубь камня. А эльфы не могут покинуть этот край. Сигрид слышала, что Имладрис — единственное место во всем Средиземье, где остался покой, где бродит свет по уставшим лицам. Лихолесье же побурело от крови лесных эльфов. Владыка Трандуил создал из своего замка оплот, крепость, никого не впускает и не выпускает. Говорят, с ума он сходит, все бродит и шепчет ночами, ступая по растоптанному, выжженному, замаранному лесу. Этот край, что был когда-то дивным, давно не тот. Дол-Гулдур пожрал его древесину, протянул свою черную длань Ангмару, где, говорят, восстал Король-Чародей, где Азог Осквернитель собирает мощную армию. До Сигрид доходят слухи, обрывки новостей, которые приносят птицы в своих клювах. Сигрид давно уже не девочка. И жизнь у нее взрослая. Таится в лесу, зверей лишь для пропитания убивает отцовским луком. Нет более никого в ее жизни. Лишь поруганное Лихолесье, будущее, затянутое свинцовыми тучами, и далекие отголоски прошлого, где у нее были мать, отец, сестра и брат. Хруст ветки повторяется, и девушка вскидывает лук. Значит, не послышалось. Значит, бродит тут кто-то. То ли странник, то ли друг, то ли недруг. У нее пальцы в такт тетиве звенят. Сигрид почти не страшно. Она привыкла. Даже сейчас этот гномий тракт остается заброшенным. Редко кто проходит тут, лишь зверье какое пробегает, да пауки могут проползти. — Кто здесь?! — она говорит громко, старается дрожь не выдать. Страшно все-таки. Пусть она — дочь Барда, пусть королевская кровь потомка Гириона течет по ее жилам, но она еще юная и безмерно одинокая. Мир заставляет быть ее взрослой слишком рано. Десять долгих лет неприкаянной, таящейся жизни. — Выходи! — и снова повторяет, наконечник стрелы куда-то меж деревьев направляет. Странник появляется неспешно. Бредет, волоча ногу, опираясь на изогнутую палку — какой-то отломанный сук дерева, пригибается к самой земле с надвинутым на лицо капюшоном. Сигрид замечает длинную бороду и старый балахон. Старец, наверное. Но девушка лук не опускает. Настороженно и опасливо она наблюдает за приближением незнакомца. На орка он не похож, а вот за служителя Тьмы или волшебника вполне сойдет. Обманет, плутовством опутает. — Ты можешь опустить лук. Я не причиню тебе вреда. Поверь. А вот голос у него глубокий и совсем не старческий, звуки выговаривает четко, и интонации такие знакомые. Сигрид не слушает. Задирает подбородок, прицеливается лучше, ощущая, как крепнет лук в ее руках, словно чувствует готовность своей хозяйки. — Кто ты такой? — она повторяет. С нажимом, с силой, со всем тем, что ей чуждо. Сигрид всегда хотела быть как мать, которую она помнила по отцовским рассказам и смутным, неясным образам детства. Хотя отец рассказывал, что в юности жена его была сорванцом, скрывала свою женскую прелесть под мешковатой одеждой и невозможной манерой носится по Эсгароту, перепрыгивая через ступени и чуть ли не сбивая с ног людей. Сигрид же всегда нравилось вести хозяйство, вышивать и пытаться учиться читать. Жаль, времени так мало было. Сейчас его у нее много, но книг почти нет. Сейчас она знает, как лучше вспарывать горло, куда стоит целить стрелу, понимает, когда железо во вражьих руках прочное, а когда так, игрушка, с которой она может справиться. Но старцы ей не встречались давно. — Я был пленником в Гундабаде, — говорит незнакомец. — Я бежал оттуда. Мне нужен кров, еда, вода и крепкий сон. Мои руки и ноги ослабли. Я даже меч не подниму. Тебе не стоит меня бояться. И голос, этот голос. Такой знакомый, щемяще, болезненно знакомый. — Капюшон откинь. Она узнает его тут же, практически сразу. Опускает лук и долго смотрит на лицо, что в юности казалось ей красивым. Сейчас на нем слишком много морщин и рубцов, кожа скукоживается, будто чищеная кожура яблока. И густая поросль бороды скрывает рот и даже нос. Сигрид смотрит. Молчит и смотрит. Фили смотрит на нее в ответ. — Я давно не видела гномов, — роняет девушка и поворачивается. — Идем. Они идут долго и медленно. Фили не может быстро переставлять ноги, кривится, опираясь на свою палку. Сигрид замечает, что на руках у него не хватает пальцев, носом чувствует запах гниения и косится на больную ногу мужчины. Она почему-то боится задать вопрос, просто открыть рот и спросить, откуда эта рана. Она еще не знает, что все его тело покрывают багряные, застывшие алым, линии. Рубцов и шрамов так много, целая сетка, будто вены. Сигрид останавливается время от времени, ждет, пока Фили доковыляет до нее и бредет дальше. У нее почему-то горло схватывает, спирает так, что она не может продохнуть. Она помнит этого гнома слишком хорошо. Помнит и его брата, и тех эльфов, и орков в собственном доме — ну и твари же были! — помнит свою юную, незрелую влюбленность. Кто ж знал, что чувства — не ветер, быстро не проходят, а могут крепнуть и расти. — Пришли, — говорит девушка и толкает плечом деревянную дверь. Дом у нее находится не так далеко от тракта Мен-и-Наугрим. Старая изба. Жил здесь кто-то когда-то. Может Радагаст Бурый, которого не видели очень давно, а может и кто иной. Сигрид не знает. Она живет здесь уже много лет, и дом этот взращен ее верной рукой. Фили приходит в себя медленно. В ноге раздроблена кость. Когда девушка спрашивает его об увечье, мужчина молчит, голову отворачивает. Сигрид не настаивает. Пытали его. Ясно же. Она врачует его, как знает и умеет. Гном приводит в порядок свою густую гриву волос и длинную бороду. Рукам возвращается прежняя сила. Он сжимает и разжимает пальцы, чувствуя, ощущая ток крови по венам. Девушка смотрит на его ногу. Она не знает, что с ней делать. Гном лишь мотает головой. Мол, оставь. Кость там вся искривленная, куски белого камня по плоти разбросаны. Девушка говорит, что ему поможет лишь эльфийская магия. И тогда Фили вспыхивает ядреными, узнаваемыми эмоциями. Сигрид молчит. Но вспоминает о ведьме лесной, живущей подле замка Трандуила. Говорят, врачевать она хорошо умеет. Сигрид смотрит на Фили внимательно. Он другой. Изменился. Нет этой удалой молодецкой бравады, и песен нет, и улыбки вольной. Ничего нет. Пожух, к земле склонился, словно вялый гриб. Это все война, это все плен, это мертвые кругом. — Где твоя семья? — спрашивает он как-то, когда видит солнце из окна ее дома уже в седьмой раз. — Отца и брата пленили. Сестра умерла от болезни. Сигрид говорит это безразличным тоном, мешая кашу в плошке. Фили поворачивает голову, изучает ее рваные, поспешные движения, всю напряженность и натянутость фигуры. — Мне жаль. Девушка приводит ведьму-врачевательницу на четырнадцатое утро, пока гном спит. Та колдует над его ногой несколько часов, гном все не просыпается. У ведьмы рыжие локоны. И весь ее облик кажется смутно знакомым. Сигрид ковыряет наконечником стрелы деревянную поверхность стола, наблюдает. Ведьма-врачевательница уходит в полдень, а Фили начинает идти на поправку. Конечно, злится, ярится люто, но девушка прячет улыбку в своей косе да волосы со лба отбрасывает. Фили бродит вокруг дома, про палку забывает, распрямляется, задирает голову туда, к самому небу, пробивающемуся ласковой улыбкой сквозь кроны деревьев. Фили берет в руки меч. Сигрид смотрит недовольно. Он вновь становится воином. И тело его обретает былую силу. Но лихости нет более, нет громких и звонких речей, лишь сдвинутые брови и хмурый взгляд. — Я отправляюсь в Железные холмы, — говорит мужчина как-то. — Да, — Сигрид лишь кивает. Он уходит утром. С мечом за поясом, с плащом, накинутым на плечи, с прямым взглядом, устремленным далеко на Север, к своим сородичам, туда, мимо захваченного Эребора, торными тропками, потайными и тайными. Она догоняет его после полудня. Вся растрепанная и почему-то с мокрым лицом. Фили смотрит на нее удивленно. На судорожно вздымающуюся и опадающую грудь, на хрипы изо рта. Бежала. Совершенно точно. — Не уходи, — вдруг просит Сигрид. — Пожалуйста. — И на землю оседает. Волосы по плечам, жидкие, тонкие. Она плачет тихо, почти не всхлипывает, лишь вся фигурка ее едва подрагивает. У Фили взгляд ласковый. Мужчина мнется на месте, откладывает в сторону тяжелый меч и походный куль. Гном приподнимает девичью голову за подбородок, заставляя Сигрид посмотреть на себя. — Не плачь, — говорит он тихо, — не надо. — И вытирает ее щеки своими мозолистыми пальцами. — Я хочу остаться. Я очень хочу этого. С тобой, здесь, на этом островке покоя и мира, забыть обо всем черном ужасе, о том, что видел в глубинах Гундабада, о том, как меня пытали. Но я не могу, Сигрид. Я знаю многое. Орки слишком болтливы. И я верю, что Тьма еще пошатнется. Есть люди, эльфы и гномы, готовые сражаться и воевать. Ты понимаешь? Она лишь кивает, обхватывает его широкую ладонь своими пальцами, прижимается к ней губами, к самому основанию, оставляет теплый след и встает на ноги. Фили уходит туда, к своим пращурам, к своим сородичам, ряды которых редеют со страшной силой. Тьма клубится в каждом уголке благого мира, созданного Валарами для счастья и благоденствия. Фили оборачивается лишь раз. Чтобы улыбнуться той знакомой, обаятельной улыбкой, которая часто отражалась на лице его младшего брата. И Сигрид кое-что понимает, глядя на удаляющуюся гномью фигуру. Она будет ждать.