Ennorath

— Ты не учтив, брат, — Эовин укоряет Эомера с почти материнской лаской, легким назидательным словом и видимой заботой. Но мужчина лишь отмахивается от сестры. — Я не хотел этого брака, и ты это прекрасно знаешь. Золотоволосая женщина улыбается, чуть сдвигает локти в резном кресле, устраиваясь удобнее, вертит в пальцах большую виноградину, отправляет ее в рот, и несколько темных капель застывают на губах когда-то Белой Леди Рохана, а ныне княгини Итилиэна. Политический брак до сих пор тяготит Эомера. Несмотря на прожитые годы и родного сына, жена брата ему чужая. Странная та женщина. Для них, рохиррим, светловолосых конников и статных ратников, эта женщина всегда будет чужой. Сестра конунга Рохана знает, что жену его зовут Маритой, что кожа у нее смуглая, разрез глаз диковинный, словно очерченный миндаль, цвета грецкого ореха, а волосы смоляные, будто весь смог, что когда-то рождало драконово пламя, собрался в них. Женщина та красивая на южный, лиходейский манер. И женщину ту Эовин жаль. — Она похожа на меня, — говорит сестра, совершенно по-юношески забрасывая ноги на резную тахту, и длинные юбки окутывают все подушки. Женщина расслаблена, умиротворена, на брата хитро смотрит. — В ней горит огонь. Эти стены, — Эовин окидывает взглядом высокие палаты, что испокон веков стоят в Эдорасе. Дерево и камень сошлись здесь, — они ее душат, как душили меня. Для нее это — клеть. — Откуда ты знаешь? — Я говорила с ней. И ведь действительно говорила. У Мариты долгая память и ладный язык. Эовин, всегда такая охочая до приключений и дальних краев, до ратных подвигов и воинской славы, до жизни вольной и сердца горячего, слушала нелюбимую жену своего брата с большим желанием. Лишь с княгиней Итилиэнской Марита много говорила. Говорила о доме, о степях, посыпанных песком, о больших мумаках, о том, как солнце там слепит глаза, о визге блестящей сабли, о вере и чужих богах, совершенно чуждых и незнакомых Эовин. Марита из Харада, принадлежит народу харадрим, дочь одного из вождей тех диких племен. Этот брак — попытка мира и благоденствия, кровные узы, что должны удержать своевольный южный народ от беснования. Браку этому минуло пять лет. Но толку нет. Лишь пустота и отчужденность. Советы Эовин раздражают Эомера. Но ведь сестра права. Семейные узы давно затянулись петлей на шее, колючей и жалящей, словно накаляющаяся цепь. Мужчина мало говорит с той, которую назвал когда-то своей, редко прикасается. Сына он любит. А он так похож на мать темными глазами, густыми волосами и буйным нравом, в котором мешается отцовская горячность и материнская доблесть. Эовин права больше, чем думает. Эомер знает, что жена его когда-то меч в руках держала, кровь недругов проливала, и из глотки ее рвался клич боевой. Она дикой была, неприрученной. Прекрасной. Когда он увидел ее впервые, дрогнуло что-то внутри. Воительница, жрица войны и огня, чуждая, совершенно непонятная и такая опасная. Но вот дух ее истлевает. Эовин права. Марита чахнет день ото дня. Кожа ее бледнеет, отдает болезненной желтизной, и свет дня ей более не мил. Эомер уже и забыл, когда последний раз слышал звук ее голоса. Он знает, что не любит ее. Совсем. Даже не желает, хотя она маняща и томна. Но он ее уважает и зла ей не причинит. А жене его все хуже и хуже. Не за горами тот день, когда на тело ее могут накинуть черный саван. Эовин тревожится, чаще приезжает в Эдорас, оставляя мужа и сына в Итилиэне. Она пытается разговорить Мариту, напомнить о мумаках и выжженных латунным диском на небе пустынях. Но та не поддается. Лишь улыбается тихо, словно стыдливая скромница. И тогда женщина понимает — дурно и плохо Роханской королеве. У Мариты есть лишь одна отрада. Кони. Лошадей она любит пылкой любовью. Часто седлает их и пропадает на долгие часы в равнинных степях Рохана. Одна, вольная и свободная, как ветер. Эовин стоит по привычке на каменном возвышении близ ступеней дворца конунга, смотрит вперед, наблюдает за темной, далекой точкой. Эомер проявляет поразительное безразличие. Хотя, в сущности, это не так. Но тактом он не отличается, правильных слов не знает и, пожалуй, разговор с собственной женой его страшит. Это ведь чужая женщина. Что сказать ей? В мирное время, когда завеса тьмы отдернута, когда косые солнечные лучи орошают своим светом всю землю, становится почему-то труднее жить. Обыденные проблемы кажутся больше и тяжелее, и вес придается тем вещам, что не имели его никогда. Эомер хмурится, качает головой, и его длинные светлые волосы колышутся в такт досадливым движениям. — Я хочу домой, — говорит как-то Марита, застывая в дверях покоев. Муж ее поворачивает голову, смотрит на фигуру в дверном проеме. В его руках — бумаги и прошения, чьи-то подати, на столе стоит почти догоревшая свеча. — Я могу поехать одна, — добавляет женщина. — За сыном присмотришь. — Нет, — слишком резко, так, что она морщится, давит в себе бунтующий дух. И как он не замечал этого? Того, как она проглатывала каждое рвущееся с языка возражение, как насиловала себя чинным поведением, ей совершенно не присущим. Будто кукла. Ей все это чуждо, все опостылело. Эомер совершает для себя то самое открытие, о котором ему все твердит и твердит сестра. — Я поеду с тобой, — добавляет он мягче. — Сына оставим на Эовин. Она будет только рада. Они уезжают через несколько дней, почти ничего не взяв с собой. Путешествуют, как два колоброда, спускаются вниз по течению Великого Андуина, мимо Минас-Тирита и княжества Итилиэн, а затем по Харадскому тракту туда, в самое сердце дикой страны Харад. И вот тогда Эомер с удивлением отмечает, как расцветает его жена. Она сдергивает капюшон и стягивает накидку, распускает волосы, и те блестят на ветру, словно шелк и бархат. Марита топчет песок, оставляет следы. Для Эомера здесь все города безымянные, а лица враждебные и опасные. В Хараде много жриц и воинов. Его жена — женщина, но богам не поклоняется. Его жена — не муж, но меч в руки вновь берет. И сталь поет в ее ладонях, стоит ей лишь сделать взмах. Эомер криво улыбается. Что сестра, что жена — все едино. Марита иногда смотрит на него, и тогда смирнеет, будто усыхает вся, ежась и чего-то боясь. Вольностей, наверное, натуры своей. А мужчина вдруг осознает, что такая она манит его больше послушной и покорной. В ней — дух огня, пламя юга, красота битвы. — Ты видел когда-нибудь мумаков? — спрашивает она его как-то в самый разгар дня, когда они плутают по небольшому городку. — Только на Пеленнорских полях. — Там была смерть, — отвечает Марита. — А видел ли ты жизнь? Она ведет его дальше от селения, туда, где растут кустарники и колючие травы, и взору Эомера открывается удивительная картина. В Хараде мумаков много, и они столь миролюбивы и дружелюбны. Грозные животные своими длинными хоботами срывают листву с высоких веток и медленно ее жуют, обливают себя водой из реки Харнен, издают зычные звуки, словно песнь трубы. Рядом топчутся детеныши. Марита тихо и осторожно подходит к одному. Он совсем маленький, ростом с женщину. Марита гладит его по голове, что-то шепчет на харадримском наречии, совершенно чуждое, улыбается. Расцветает. Здесь, среди выжженных солнцем пустынь, там, где ее смуглая кожа и черные, темнее ночи, волосы смотрятся уместно, она оживает, словно в нее вдыхают новую порцию жизни. В Хараде нет высоких палат и величественных замков. Тут полно песка и солнца, говорливых людей и диковинных животных. Решение приходит к Эомеру само собой. Когда-то его сестра получила свободу от оков. И эту женщину он держать не станет. — Оставайся здесь, — говорит мужчина, стоит только Марите поравняться с ним. — А наш брак? — удивляется она. — Это ведь союз не во имя любви, а ради политики. Мы, харады, дикий народ, и благородных жестов мы не ценим. — Рохан тебе чужой, и ты это знаешь. Марита вдруг улыбается — чуть сдвигает правый уголок губ, тянет рот в кривой линии. — Если ты будешь таким как сейчас, то я буду жить там с радостью. К тому же, в Рохане наш сын. Они смотрят друг другу в глаза и, кажется, впервые находят то, что так и не смогли обнаружить за пять долгих весен своего союза. Это чувство зовется гармонией и пониманием. И там, может быть, когда-то проклюнутся первые ростки чего-то более важного и всеобъемлющего. Марита просит об одном летнем месяце на родине. Эомер соглашается. Марита просит о железе в своих руках. Эомер думает о том, что не против потренироваться со своей женой. Война — не женское дело, так сказал он когда-то, но сестра и супруга научили его иному. Горячее сердце – вот, что важно, а не тело и род, которому оно принадлежит. Женские пальцы касаются мужской ладони. И теплые импульсы потоками бьют под кожу.