Ennorath

Этот мир меняется. Истончается лента вековечной жизни, тлеет и гаснет заблудший огонек звездного света, прощаются те день и ночь, что ступали по этой земле долгие, долгие века. Мир обретает зримые, гораздо более явные и простецкие черты, становясь приземленнее и обыденнее, будто падает пелена таинственности. И леса больше не наполняются хором разномастных голосов, не шепчут воды и ветра. Мир превращается в огромное сине-зеленое полотно, где реки, ручьи, леса, поля, горы и равнины — это не более, чем пестро разукрашенные природой местности. Все пустеет кругом. И та сила, что цвела в Средиземье долгие годы, утекает, как вода сквозь пальцы. Четвертая Эпоха ознаменовала правление рода людского. И постепенно эльфы, гномы и прочие существа становятся лишь отголоском сказочной бытности, а не тем, что было когда-то взаправду. Кили живет в таком мире много лет. Наверное, он один из последних наугримов, бродящих среди широт родной страны. Леса теперь забились голосами людей или угрюмым роптанием умирающих деревьев — из них уходит душа, сцеживается по капле. Кили ощущает себя зыбким призраком мнимого мира, приведением тех лет, о которых слагают легенды. Век его не столь долог, как эльфийский, и свое он скоро отживет. Он сжимает руку в кулак и чувствует легкое дрожание пальцев, приходящее со старческой немощью. Это — первый отголосок того, что время его грядет к концу. Нет, оружие он по-прежнему носит, и скоро передвигается, он все еще хорош собой, хотя уже не так, как в молодые годы. Наверное, сейчас он бы мог сидеть в златых чертогах Эребора, быть законным правителем гномьего королевства, быть тем, кто ведет свой народ в сокрытую тень, дабы дать воцариться людям всецело. Гномы, эльфы, хоббиты, твари Моргота — все уходят, все исчезают. Таково течение жизни. Одно сменяется другим, и старое уступает место новому. Век людей. Так сказал когда-то Серый маг и волшебник. Кили вспоминает Гэндальфа с улыбкой. Славное было время. Очень славное. Гном устраивается на берегу огромного моря. Его кличут морем Рун, и распростерлось оно в землях истерлингов — южного народа, в Войне Кольца присягнувшего на верность Саурону. Это внутреннее море настолько огромно, что Кили не видит его противоположного берега, хотя знает, что там, за низко и густо клубившимся туманом прячется горная гряда. Мужчина берет в руки плоский, обтесанный водой камешек, подбрасывает его в воздух и ловко ловит. Люди побаиваются этого моря. Говорят, водятся здесь чудища. Но все это враки. Всех чудищ давно истребили, и все, что было нездешнего, ушло из этого мира. Остался лишь он, неприкаянный и скитающийся. И он скоро покинет сей край, уйдет в высокие чертоги Мандоса, где, как говорят, для гномов отведен свой зал. Может, сказки, а может, так и есть. Кили криво ухмыляется на молодецкий манер и швыряет камень в водоем, тот, плашмя, пролетает несколько добрых десятков дюймов, баламутя тихую, спокойную гладь соленого моря-озера. Гном вновь поднимает с земли камень и снова пускает его гулять по воде. Лес за его спиной стоит в гробовом молчании, словно хранит какую-то тайну, неведомую чужому страннику. Она умерла давно, так давно, что казалось, выцвели все листы на деревьях в ее родном лесу. Она умерла, когда он ее едва знал, но чувствовал, что сердце и душа рвутся к ней, такой знакомой и бесконечно родной. Она умерла на Вороньей Высоте, где, как ему казалось, убили и его. Нет, Кили верил в свою смерть, ощущая, как собственную плоть протаранил вонючий орочий ятаган. Но он вернулся. Зачем? Почему? Только боги и знают. А она умерла, разбросав свои огненные локоны по холодной, сырой земле. Он до сих пор чувствует жжение в пальцах, когда опускал ей веки. Она пахла теплом и лесом. Этот запах он запомнил навсегда. Брат умер еще до нее, дядя — после. От рода Дурина остался лишь он один, раздавленный горем по всем тем, кто был дорог. Чтобы сказала его матушка, если бы была жива? Наверное, плечи бы ее поникли, но в глазах бы блеснула сила. Кили вновь подбрасывает камень вверх и швыряет в воду. Наверное, стоило вернуться домой, ощутить братские похлопывания по твердому плечу, ратные крики, помять павших и родных. Наверное, надо было сделать так. А он стал скитаться и бродяжничать. Мир казался ему серым, пресным окном в никуда. И Кили знал почему. Все дело в ней. За какие-то считанные дни, неуместно малые часы пребывания в жизнях друг друга их связала тончайшая нить из единства и тепла, тех эмоций, что люди зовут любовью. Но это выше и больше, глубже и сильнее, то мимолетное чувство узнавания, когда встречаешь существо, способное понять тебя всецело и полностью. Кили знал это, когда предлагал ей бежать. Просто чувствовал так. Но пресловутые законы мира, сковывавшие даже детей звезд и детей пещер, не позволили случиться тому, что должно. Кили вспоминает с грустью и тоской. И скитания пришлись ему по нутру. Сначала он рвался в бой. Брался за уничтожение опасных тварей не ради монет, которые ему щедро платили, а чтобы заполнить пустоту в груди. Но пустота не заполнялась. Она росла и множилась, как рваная рана. Грудная клетка стала полой и будто налитой свинцом. А потом пришло время людей, то время, когда дыра вдруг стала затягиваться, и Кили ощутил то, что никогда не думал почувствовать. Пустота исчезала, концы раны сжимались, оставались лишь грусть и тоска. Мир менялся столь явно и отчетливо, что кроме осознания перемен ничего иного и быть не могло. Это век людей. И ему скоро не будет более места в Средиземье. А люди приходят иные, неверящие, невежественные, души их мельчают. Магия для них — ворох пустых слов, несуразица, сказки. Грядет то время, когда он сам станет всего лишь былиной да давней легендой. Кили видел покинутый Имладрис, ступал ногами по опавшим листья, и деревья клонили головы в печальном плаче. Он пересек Мглистые горы через перевал Кирит Форн-эн-Андраф, что когда-то создали кирки его сородичей. Когда-то там кипела жизнь и разносились басовитые голоса, эхом отражаясь от стен, когда там прогонял гоблинов и орков. Теперь в том перевале лишь задувающий стылый ветер, что морозит пальцы, да лютые снега, в которые проваливаешься по пояс. Кили шел через Лихолесье, похожее больше на ощерившееся животное. Лес больной и гнилой, задымленный ядовитыми парами, что пропитали весь воздух, когда там жили дети Унголианты, эти мохнатые, многоногие пауки. Он спускался по реке Быстротечной, ступая по полям и долинам Рованиона. Быстротечная впадала в Келдуин, а тот, в свою очередь, становился частью моря Рун. Мир покинутый и обездоленный — вот каким видится гному Средиземье. Раньше краски были пестрее и ярче, и воздух грудь распирал полнее, и глаза сияли светом молодости. Раньше жизнь била ключом, а теперь он баламутит соленую воду камнями. Но, может, таков мир людей? Может, им не надо сказок? Может, лишь глухую реальность? Так ведь проще. Кили вспоминает локоны цвета ржавеющей стали. В том, чем стало Средиземье, Тауриэль бы не смогла жить. И мужчина это отлично понимает. — Твои камушки потревожили мой покой, — голос приходит из глубины, и Кили подскакивает на ноги, вертит головой, стараясь найти источник утробного, вкрадчивого тона, словно чьего-то глубокого шепота. — Посмотри вниз, наугрим, и узри. И Кили подчиняется. Он всматривается в ровную и спокойную гладь моря Рун несколько долгих секунд. Сначала гном не видит ничего, лишь монохромные соленые воды, а потом морскую толщу прорезают два огня. Ярких, охровых огня, все приближающихся и приближающихся, наливающихся ярчайшим сиянием, так, что режет глаза. Кили падает на спину, делая шаг назад, а на поверхности показываются чья-то макушка и торчащие по хребту темно-синие шипы. Кили видит камни цвета смолы — глаза — и большие раздувающиеся ноздри. Чешуйчатое чудище смотрит на гнома вкрадчиво и пристально, не сводя этого странного, вязкого взгляда. И Кили кажется, что воздух кругом тяжелеет, уплотняется. Это драконова магия. Мужчина осознает это мимолетом, а змей отводит взгляд. — Зачем ты тронул меня, наугрим? Я спал так сладко и так долго, — морда вся не показывается из воды, и когда дракон говорит, то вода бурлит вокруг его пасти. Кили забывает, как дышать. Он думал, что все драконы давно полегли — были убиты и сгнили. Смауг был последним из своего племени. Хитрая, лиходейская тварь. А этот же морской и, наверняка, огромный. Говорили много сотен веков, что водятся чудища здесь, в море Рун, что живут и процветают на самом дне. Но кто бы мог подумать, что это будут лингвилоки — морские драконы? Ящер вновь раздувает ноздри, чуть ведет головой, а потом возводит глаза к небу, принюхивается. — Скажи мне, гном, — снова это бульканье, будто вот-вот прорвет горячий источник, и струя ударит высоко в небо, — как много времени прошло? — Много. — Я чувствую. Мир изменился. И даже слишком. — Дракон опускает взгляд на Кили. — А ты тоскуешь, наугрим. Долгими, долгими годами. — Ящер фырчит, смотрит все пристальнее, забирается в самую душу, читает мысли, чувства и желания. Мужчина далеким отголоском сознания понимает, что лингвилок ослаб и одряхлел, что мир больше не питает его магией, и он, как древнее и диковинное существо, должен уйти. — Нам тут больше не место, наугрим — ни тебе, ни мне. Иди в тот мир, а я пойду в свой. Когда дракон поднимается из моря, Кили окатывает соленой водой, тут же пропитывающей его сапоги, штаны, рубаху и дорожный плащ. Мужчина широко раскрывает глаза, наблюдая, как гигантская туша восстает из моря, и глубокого синего цвета чешуя ловит первые блики солнца. У ящера нет крыл, он извивается всем телом и готовится вернуться туда, откуда пришел, на самое дно. — Скажи мне! — вдруг кричит Кили, и дракон замирает, чуть опуская свою голову, — все кончено навсегда? — Все кончилось, мой маленький друг, — шепчет ящер вкрадчиво и тихо, — этому миру мы не нужны. Ни ты, ни я. Нет смысла более считаться врагами. Уходи к ней и к ним — своему брату и дяде. А я пойду к тем, кто был дорог мне. Гибкое и сильное тело, тем не менее, несшее на себе отпечаток долгого времени, ныряет, возводя фонтаны и столпы водной толщи, льющиеся на берег стеной дождя. Кили чувствует, как промокает его борода, а волосы облепляют плечи, шею и лицо. Он встает на ноги и долго смотрит, как расходятся круги по поверхности моря Рун. Последнее чудище этого мира ушло в небытие. Осталось сделать это лишь ему. Кили подхватывает меч и свои пожитки, брошенные рядом, и взбирается по косогору, время от времени оглядываясь на ставшую тихой и покойной гладь, словно не торчала там только что драконово голова. И лишь тяжелеющая от воды одежда напоминает о том, что было. Кили хмыкает и принимает решение. Он вернется в Эребор, к праотцам и пращурам своего народа.