Ennorath

Ветер приходит с севера, с озера Эвендим. Он приносит легкую изморозь, которая колет пальцы, что странно для этого времени года. Арвен поворачивает голову и долго смотрит на покойную гладь голубого блюдца, раскинувшегося у самого основания замка. Вода блестит на теплом солнце. Женские пальцы все еще покалывает, ветер переворачивает листы книги, и этот шорох напоминает о чем-то далеком и давно позабытом. Арвен странно и мутно, она прикладывает ладонь к сердцу, волнительно и долго слушая, как оно бьется, отбивает дробный ритм. Арвен чувствует — чутье эльфа, дитя звезд, не покинуло еще ее, Арвен знает — это вот-вот случится. И когда ее молодой, но уже взрослый сын влетает на балкон, громко стуча сапогами, женщина лишь прикрывает глаза. Его новость не станет для нее нежданной вестью. — Мама! Мама! — запыхавшийся Эльдарион припадает на одно колено перед своей матерью и королевой, вскидывает голову, и длинные непослушные волосы закрывают его глаза. — Отец. — Отрывисто говорит он. — Он упал. Арвен сжимает руку сына. Она знает, сердцем чувствует, понимает, что те лета, которые отмерены даже потомкам Нуменора, имеют свой срок. К концу подошло время ее мужа и возлюбленного Арагорна, короля Элессара. Это было неизбежно. Об этом сквозь сон шептал ее отец, рисовал ей видения будущего, страша и пугая дочь свою, чтобы она отринула от выбора, о котором просило ее сердце. Она опускает глаза на своего сына, ласково проводит по его щеке все такой же, нестареющей рукой, молодой и вековечной. Но ведь есть что-то хорошее и светлое в этом неизменном круге жизни и смерти, неменяющейся цикличности самого мира. Все приходит и уходит, поколение сменяет поколение, но вслед за зимой всегда идет весна, а потом расцветает лето, чтобы осень принесла грусть, и взвыли студеные зимы, и солнце вновь постучится в окно, как только снег растает. Арвен знает это лучше всех. Чуть ли не единственная из Перворожденных, кто остался в Средиземье, мире, порученном людям. — Идем, — говорит она своему сыну и встает со скамьи. Раскрытая книга остается сиротливо лежать на резных досках, шурша листами, говоря голосом древних, давно забытых дней, как те события, что хранят ее пожелтевшие страницы. Арагорн прикасается к ней лишь раз. Проводит пальцами, все еще хранившими покидающее его тепло, по ее влажным и соленым губам. Его взгляд, взгляд этих мудрых глаз, говорит ей не плачь. Таковы рок и благость людские. Она улыбается сквозь слезы, застилающие ей глаза, склоняется и дрожащими губами оставляет на его высоком лбу последний поцелуй. Ее пальцы крепко сжимают его сморщенную временем и годами ладонь. Они бы смотрелись, как дед и внучка, если бы во всей фигуре королевы Воссоединенного Королевства Арнора и Гондора не сквозила бы мудрость прожитых лет, если бы не лежала на ее прекрасном челе печать звезд и лунного света. Она — эльф, дочь эльфа и эльфийки. Такой она пришла в этот мир, такой и уйдет. — Матушка, — тихо говорит Эльдарион, высокий, статный, мужественный, красивый суровой красотой, в которой больше черт его отца, чем ее самой. — Он умер, — произносит ее сын, так просто и обыденно, словно его не волнует и не трогает смерть собственного родителя. Но нет, Арвен знает, что теперь Эльдарион — король, и с первых секунд своего правления хочет быть таковым. Ему скорбно, и печаль сковывает его сердце, тяжесть давит, но это не та тяжесть, что несет Зло, сгинувшее из этого мира, это тяжесть времени и обреченности, та тяжесть, которую, к ее великому горю, познает и Арвен Ундомиэль. Сын обнимает ее, прижимает к своей твердой, молодой груди. Высокий и сильный, он так похож на нее. Этой молодостью из глаз, этой мудростью, что не присуща людям, но в то же время Эльдарион — истинный сын своего отца, по силе духа и королевскому величию. — Надо сказать твоим сестрам, — Арвен поднимает голову, молча отстраняясь от собственного дитя, которое всегда будет видеть в этом молодом мужчине. — Я это сделаю, матушка. И она кивает. Женщина вдруг ощущает неведомую ранее слабость в ногах и во всем теле. Она зовет служанок, тихих, молчаливых, поникших, и просит проводить ее до балкона, откуда открывается вид на величественное озеро. Столица кипит и бурлит — даже сюда, в высокие палаты долетает гвалт и гомон толпы. Арвен листает страницы старинной книги, написанной на синдарине, гладит пальцами контур изящно выведенных букв, и мысли ее блуждают где-то так далеко. Она чувствует, как мир для нее сереет. Как голубизна неба блекнет, как яркие солнечные лучи теряют свой слепящий свет, а ветер приносит запах гари откуда-то с востока. Арвен знает, что не останется здесь более, в этом королевстве людей, где она — чужая и неприкаянная. Со смертью ее возлюбленного и мужа ушло из мира то, что держало ее здесь. Сын, как и дочери, готовы пройти свой путь, и она не в праве их держать привязанными к себе. Арагорна, короля Элессара хоронят через несколько дней тихим спокойным вечером, когда, кажется, сама природа скорбно плачет о неминуемой потере. Похоронная процессия движется к Усыпальнице Королей, где совсем скоро поставят высеченную из доброго камня статую, хранившую такие знакомые и дорогие черты человека, прошедшего сквозь темные века, короля, вновь объединившего разрозненные земли. Арвен видит знакомые лица. И конунга Рохана, и князя Итилиэна, и славных хоббитов. Возможно, она жалеет о том, что в такой час нет рядом отца или тетушки. Но отец с матерью в Валиноре, там же и Галадриэль. А ей, Арвен Ундомиэль, не стоит печалиться понапрасну о тех, кто ушел. Она ведь всегда знала о том, что ей предстоит. И та тоска, глупая, странная тоска, евшая ее сердце, кажется ей вздором, эмоциями юной девчонки. Королева закрывает глаза, под веками копятся слезы. Но тут ее руку сжимает чья-то теплая ладонь. Арвен поворачивает голову. Ее старшая дочь стоит рядом и безучастно смотрит на то, как гроб ее отца и ее короля мерно движется к Усыпальнице, ведомый молчаливым шествием. Да, круг жизни замкнулся, и начался новый. Правильно. Арвен забыла. — Теперь ты, мой сын, король и правитель этих земель, — произносит эльфийка поздним вечером после похорон, когда все уже спят, и город мигает редкими огнями. Они стоят на таком любимом королевой балконе, и под ними мерно гудят воды древнего озера. — Да, матушка. Отец передал мне в свой последний день реликвии наших предков, знаки власти. Он словно чувствовал, что вот-вот придет его конец. — Он чувствовал, — уверенно говорит Арвен, смотря на своего сына. — Но теперь, Эльдарион, уйду и я. — Мама! … — Нет, дослушай, — она прикладывает палец к его губам. — Ничто в этом мире меня более не держит. Ты уже стал мужем, и твои сестры вот-вот достигнут возраста зрелости. Я не нужна вам. У вас свои судьбы. Ты будешь великим королем, и величие твое вознесется до небес. Но я, сын мой, я — эльфийка, родившаяся в те дни, даже память о которых тебе покажется сказкой. Меня зовут мои предки. Я слышу их голоса в плеске воды, в шелесте листвы, в шепоте ветра. Я уйду в покинутый край, бывший когда-то удивительным местом. И прошу меня не искать, отпустить. Я не вернусь, сын мой, и ты это знаешь. Эльдарион молчит, чуть опускает голову, а потом порывисто, так по-юношески и совсем по-человечески сжимает мать в своих крепких объятиях. Арвен улыбается. Сын соглашается ее отпустить, дочери не хотят, плачут, прощаются. Арвен Ундомиэль уходит под покровом ночи, ускользает тенью и призраком. Она мчится на одном из коней Эдораса, подаренном ей когда-то конунгом Эомером, и лошадиные копыта отбивают звонкую дробь по трактам, что топтали ноги людей, гномов, эльфов, орков и всякой иной твари, коими полнилось в былые дни Средиземье. Путь ее длится несколько дней. Конь под ней время от времени устает, и тогда она склоняется к его уху, ласково шепчет на неведомом языке, и животное чувствует силу, словно получает крылья, и несется во весь опор все дальше и дальше. Лотлориэн встречает Арвен молчанием и тишиной. Лес покрыт пылью времени и далеких воспоминаний. Несколько галадрим, по-прежнему живущие здесь после ухода своих правителей и своего народа, встречают ее, кланяются, тут же узнавая Вечернюю Звезду. Арвен мягко улыбается им и просит присмотреть за конем. Когда-то благословенный край теперь одичал, иссох, лишенный силы и магии. Мэллорны по-прежнему тянутся ввысь, отливают старым золотом, прикрывают своими кронами небо, а по ночам светлячки облепляют их стволы. Но появилось так много кустарников и сорняков, простецкой травы, колющей оголенные ступни. Этот лес, как и все кругом, принадлежащее прошлым эпохам, уходит, истлевает, истончается. Арвен живет здесь год в полном одиночестве и немом молчании. Она обходит весь Лотлориэн, который на общем наречии по-прежнему зовут Лориэном, Золотым Лесом. Она узнает места, по которым когда-то бродила такой юной, полной надежд, сил и светлых дум. Она и сейчас светла. Только свет ее окрашен в мутную тоску, тоску сердца и души. По роду своему, по племени, по отцу и матери, по всем родным, по возлюбленному, по детям. И в то же время она ощущает себя единой с миром, с бытием. Здесь еще хранится магия, и она течет по ее жилам, наполняет ее нутро до краев, исцеляет и дарит надежду. Арвен закрывает глаза. Бремя бытия стало ей в тягость, и даже живительная сила этого места не сохранит в ней ту искру дочери звезд. Она угасает, как угасает в этом мире все, что имеет свой срок. Час близится. Прощание с тем, что было дорого и близко, состоялось. Женщина волочит свои белые юбки по опавшей листве. Она медленно идет к холму Керин Амрот, где когда-то обручилась с Арагорном и взглянула в его молодые, но удивительно мудрые глаза. Зеленый холм хранит воспоминание о ней былой, о той, кто принимала решение, определившее весь ее путь. Так пусть этот холм примет ее до конца. Пусть закончится все там, где и началось когда-то. Арвен минует деревья с белой и золотой корой, поднимается все выше и выше, на самый могучий и величественный мэллорн, растущий в самом центре Керин Амрота. С небольшой, округлой формы площадки открывается вид на весь Лотлориэн. Арвен видит, как блестит речка Серебрянка, переливается на ласковом солнце. Она видит полноводный, широко разлившийся Андуин чуть восточнее самого леса. Она видит все деревья, что составляют золотое поле, великое и древнее. Женщина возводит глаза к небу, будто взывает к валарам. Она отдает свою душу так, как и обещала, отдает свою тоску и печаль, и чистоту прожитых лет, отдает всю ту мудрость, что даровали ей. Она знает, что не увидит ни отца, ни мать, потому что душа ее стала смертна. Но где-то в глубине ее прекращающегося биться сердца теплится надежда. Может быть, в далеких мирах, на неизведанных планетах, среди песка и солнца, среди ледяных шипов и хлесткого ветра, так далеко от всего того, чем она была, она найдет его. И ее вновь поразит свет чужих, но таких знакомых глаз.