Ennorath

У Млады русая коса, пышная грудь и пухлые руки. Млада хороша на простецкий, деревенский манер. Слишком грубые черты лица, и пальцы лишены изящества. Но она румяна лицом, и нрав у нее бойкий. Она деловита, деятельна и очень хитра. Она носит нарядные платья, кокетничает напропалую и постоянно вьется рядом с королем Дейла. Сигрид смотрит на чужую женщину, едва поджав губы. Недовольно так, строго, напоминая чем-то мать. Тильда вьется вокруг сестры и просит ее разгладить брови. Баин же практически не обращает внимания на происходящее, упражняясь с мечом. — Ты — мужчина, — заявляет ему как-то Сигрид, складывая руки на груди, когда он опускает тренировочный меч, и дерево легко бьется о бедро юноши. Баин смотрит на сестру непонимающе. — Скажи ему, — требует Сигрид. — Скажи, что так нельзя. — Почему? — не понимает он. — Потому что она — не наша мать, — отчеканивает девушка, взмахивает юбками и вылетает из тренировочной залы. В тот день Сигрид не трогает даже Тильда. Сигрид плохо спит, ворочается с боку на бок, смотрит в потолок, иногда распахивает окно и изучает небо, то звездное, то темное-темное. Изредка она смотрит на север, на Одинокую гору, остроконечным пиком пронзающую плато небосвода. Сигрид отворачивается от окна и замирает на мгновение. Она недовольна, разочарована, почти зла. Неужели никто, кроме нее не видит, как фальшива и ненатуральна эта женщина, сколько в ней лести и притворства, как много жеманности и напускного кокетства? Сигрид качает головой и дергает рукав ночной сорочки. Матушка была совсем другой. Тонкой, изящной, красивой на простой манер, а еще очень хрупкой. Сигрид знает, что у нее было слабое здоровье. Отец как-то говорил. Она не вынесла одной из зим. Бард часто добавляет, что она, Сигрид, похожа на его покойную жену больше всех. Те же черты лица, та же упертость характера, тот же несносный нрав. Сигрид тогда улыбается и обнимает отца крепко-крепко. Сигрид скучает по матери. И не хочет терпеть в доме, где хозяйка она, женщину, такую далекую от той, что отец любил. Баин ей как-то говорит, что это ревность. Так мимоходом, между делом, взмахивая тренировочным мечом. Подрастающая Тильда кивает на слова брата. Сигрид открывает рот, желая возразить, а потом захлопывает его. Да, она ревнует. Она согласна. Она ревнует, потому что не готова отдать этот каменный дом, все дела в нем, в руки такой, как Млада. Она не любит отца. Сигрид уже достаточно взрослая, чтобы понимать, что эта женщина хочет власти, хочет богатств и хочет мужчину. О любви здесь ни слова. Тильда еще слишком мала, чтобы что-то разуметь. А Баин — юноша. Ему все мечи да стрелы подавай. Пустозвон. Почти болван. Старшая дочь Барда ярится, гневается, совсем как истинная королева. Отец как-то замечает, что в ней кровь королей, что она достойна трона более всего. Он говорит это без обиняков, просто и естественно. Она ведь справилась, когда вдруг обернулась дочерью короля. Она, привыкшая к простой жизни, к маранию рук в холодной воде, к строганию овощей и варке похлебки, вдруг оказалась одета в парчу и бархат, окружена слугами, в огромном доме с башнями и пиками. И если Тильда восторгалась, а Баин увлекся оружием, то именно Сигрид стала хозяйкой и помощницей отцу, заняла место матери. Поэтому, конечно, именно поэтому, она не может отдать все это такой, как Млада. Женщине, охочей до злата и празднеств. И ее лесть льет медом в уши короля. — Папа, — говорит Сигрид как-то, — папа, — Бард поднимает голову, смотрит на нее странно бесцветными глазами, будто морок их обуял, — прогони эту женщину. Прошу. — Сигрид, — он ласково проводит рукой по ее голове, треплет по макушке, — ты не справляешься одна, а мне нужна королева и жена. — Мужчина задумывается на мгновение. — Может, тебя замуж выдать? Девушка подскакивает на ноги, шарахается, словно увидела человека, замаранного проказой, мотает головой. — Не надо, отец, — произносят ее губы. — Не надо. Бард смотрит на нее пытливо и внимательно. Она смотрит в ответ, и сердце в ее груди бьется сильно-сильно. Сигрид не хочет замуж. Совсем. Она хочет забот этого дома, забот Дейла и его народа, хочет устраивать большие ярмарки и запускать воздушных змеев в небо, как эта делает ребятня на улице. Она хочет быть хранительницей очага, хочет учиться правлению. Ей не нужны оковы супружества. К тому же, она все еще помнит, и никак не может забыть, и так часто смотрит на Эребор, иногда вспыхивающий далекой зарницей огня из своих горных глубин. Млада виснет на Барде в недозволенной форме. И Сигрид перестает разговаривать с отцом. Она нарочито и подчеркнуто вежливо общается с братом и сестрой, потому что те не радеют так за правду, как она. Сигрид обвинят их в том, что они забыли мать, кричит в гневе, а в собственной комнате горячие и злые слезы бегут из ее глаз. Такие соленые, такие обжигающие. Дурость. Она зло стирает их с щек, кусает губу и усталость долгих дней наваливается на ее девичьи плечи. Ни продохнуть, ни выдохнуть, и горло спирает. Отец думает, что дочь его угомонилась, но Сигрид становится холодной и отстраненной со всеми, такой безучастной и пустой. Пусть король делает, что пожелает. Он же король. И приседает в реверансе, голову клонит. Барду хочется ее обнять, назвать глупенькой девочкой. Но у Сигрид такой взрослый взгляд, что мужчина и не понимает, когда его плоть и кровь успела вырасти. — Вы никогда не займете ее место. Никогда, — чеканит девушка, как-то встречая в одном из крытых переходов Младу, раскрасневшуюся и взволнованную. — Ошибаешься, милочка, — вдруг произносит та с ядом на устах, таким откровенным, что Сигрид торопеет. — Твой отец хочет жениться на мне. — Лжете, — хлестко, больно, остро, с почти ненавижу. — Твоя мать была потаскухой, уличной девкой, окрутившей твоего отца. Никем. И ты вся в нее. Зависть тебя точит, милочка. Удар такой, что Млада пошатывается. У Сигрид горит ладонь, и пламя ярости в глазах. — Ты за это ответишь, — шипит женщина и исчезает. Сигрид остается стоять, чувствуя, как кровь пульсирует под кожей. Млада знала ее мать, и знала отца. Млада завидовала, а теперь захотела получить то, что не получила когда-то. Да, Сигрид знает, это правда. Ее мать из самых низов, из самого простого люда. Жила на улице, недоедала. Отец рассказывал, что она была сорванцом, что лазила по скрипящим крышам домов и носила мужскую одежду. Но она не была п…. Сигрид не может произнести это слово, подумать о нем. Не была. Ее матушка всю свою недолгую жизнь была верна лишь одному мужчине. Сигрид это знает. А Млада просто завидует. И неужели отец возьмет в жены такую женщину, сделает ее своей королевой и супругой? Девушка не хочет верить. Нет. Это замарает память матери, это поругает ее. Если отец это сделает, она его возненавидит. Возненавидит. Млада исчезает из замка на следующий день. Сигрид дивится и никак понять не может. Она приходит в отцовские покои вечером, когда небо сереет, и пузатый шар солнца вот-вот сокроется за горизонтом. — Почему ты прогнал ее? — тихо спрашивает она. — Потому что она сказала мне выбирать, — Бард смотрит на свою дочь, — либо ты, либо она. Я выбрал тебя. — Неумная она, — тихо произносит Сигрид и присаживается на самый край деревянного резного стула. Мужчина рассматривает своего старшего ребенка, взрослую девушку, которая сейчас с острой болезненностью напоминает свою умершую мать, женщину, которую он не смог уберечь, пусть в хвори ее и не виноват. — Я любил твою мать, Сигрид, — тихо говорит король Дейла. — Очень любил. — Знаю, папа, — она едва улыбается. Девушка встает, оправляет юбки и направляется к двери. — Сигрид, — окликает ее отец, — почему ты не хочешь замуж? Она молчит, смотрит на дверь перед собой, едва вздыхает, ощущая, как ткань давит на грудь. — Еще слишком рано. Дай мне еще время. Бард хмыкает, заполняя странную паузу, повисшую в воздухе. Сигрид слышит, как скрипит под отцом кресло, и мягко шуршит ткань. — Как его звали? — Фили. Странно, но произнести это вслух оказывается гораздо проще, чем она думала. И говорить легче. Призраки остаются призраками. Нет матери, которую она так любила, чье тепло впитала с молоком. Нет мужчины, того единственного, затронувшего в ее душе струны, о существовании которых она и не подозревала. Иногда Сигрид думает о том, что сказал бы этот гном, если бы увидел ее такой повзрослевшей, девушкой, а не девочкой, которой он ее видел когда-то, когда еще был жив. Она мечтает о ласковой улыбке матери, о лихом прищуре гномьих глаз. И до нее долетают слова отца, тихие и безмолвные. Не живи прошлым, дочка. Не живи. Отпусти его. Сохрани память, но забудь.