Подо льдом

На самом деле, её звали Олимпиада – дурацкое имя, слишком казённое для тощей девочки с копной растрепанных русых волос. Она тоже играла в ристбол, в том же спортклубе, что и я. Я видел её тысячу раз, прежде чем – встретил. Или она меня? Ведь я даже не сразу вспомнил, как её зовут, когда Липа подошла и заговорила со мной. В тот день я задержался после тренировки, отрабатывая броски. Назначенный месяц истекал, но чем меньше дней оставалось до отъезда, тем меньше меня это радовало и всё больше – пугало. Я чувствовал, что не готов – ни к серьёзному клубу, ни к столице, ни к чему, и тренировался до седьмого пота, чтобы совладать с тревогой. Закончил я поздним вечером. Старичок-вахтёр проводил меня недовольным взглядом, когда, переодевшись, я выскользнул из здания. Парк вокруг шумел и вздыхал, и сиреневый фонарный свет заливал дорожки, стекая в тёмные заросли, где исчезал без следа. - Янош! Я обернулся. Она выступила из тени высокого крыльца, что скрывала её до того. Свет фонарей отражался в её глазах, покрывая их взволнованным чернильно-лиловым блеском. Липа, вспомнил я. - Чего тебе? - Слушай, проводи меня через парк, а? Я боюсь одна, - выпалила она, чуть задыхаясь. Липа теребила ремешок спортивной сумки, но тренировка девушек давно закончилась, на поле я её тоже не видел. Что она делала? Почему задержалась и не ушла со всеми? Я пожал плечами. - Ну, идём. Шли мы в молчании. Шорох шагов тонул в неумолчном шуме листвы. Я почти забыл про идущую рядом девушку, снова отдавшись снедавшим меня мыслям. Вдруг я провалюсь в «Алмазе»? Опозорюсь и меня выгонят? Что тогда? Я не хотел оставаться в городке и боялся ехать в столицу. С дальней полутёмной аллеи донеслись крики подгулявшей компании. Я обернулся к Липе. - Не бойся. Она неуверенно улыбнулась. Кто бы рассеял мои страхи? Шелесты парка сменились журчанием воды под мостом. Через пустырь довёл я её до ярко освещённой улицы, где начинались чистенькие, аккуратные пятиэтажки, кивнул на тихое «спасибо» и побрёл восвояси. Я бы забыл про Липу, но на следующий вечер она снова скользнула мне навстречу из дрожащих исчерна-синих теней. Снова мы шли по пустынному, полному запахов ночных трав парку, но на этот раз Липа не молчала. Торопясь, сбиваясь, пришёптывая в конце фраз, говорила она со мной - о фильмах, которых я не видел, музыке, которой не знал, людях, с которыми не был знаком. Я слушал в недоумении, не понимая, как относиться к ней, и отвечал односложно. Лишь ускорял шаг, желая побыстрей дойти. Она замолчала на полуслове, когда тёмное небо на западе рассекла наискось тонкая серебряная черта, будто метеор, сорвавшийся с земли вверх, - с аэродрома в областном центре стартовал стратосферный прыгун. У меня перехватило дыхание. И вдруг мысль, что мелькнула у меня, тихим голосом произнесла Липа. - Скоро ты тоже полетишь в столицу. Волнуешься, да? Безыскусные слова её – «волнуешься, да?» - отозвались внутри странной щекоткой. Я ответил невнятно, но, повернувшись, взглянул на неё так, будто не видел раньше. Смутное сильное чувство накрыло меня: рядом была не безразличная тень, какой я считал её, какими считал других людей, а человек из плоти и крови, которому есть до меня дело. Липа опять заговорила о какой-то киношной новинке. Я кивал машинально и не отрывал взгляда от запрокинутого ко мне лица – высоких скул её, большого тонкогубого рта и глаз, в которых мерцал лиловый отсвет фонарей. Какого цвета её глаза? Какого цвета они днём? - Давай погуляем в воскресенье в парке, - сказала Липа, когда мы дошли до её дома. – Ну, просто так, а? - Давай, – ответил я. Мы встретились на мосту в послеполуденный час, слишком знойный для северного лета. Солнце пекло, но от реки тянуло прохладой и запахом мокрых ивовых листьев, что полоскались в звенящем потоке. Вместо футболки и джинсов, в чём я привык её видеть, Липа надела кремовую блузку, короткую цветастую юбку и туфли, что противно цокали по каменным плитам. Густые короткие волосы её топорщились прядками, будто мокрые, а глаза окаймляла траурная чёрная тушь. Но я наконец увидел их цвет: прозрачные, серые они были испещрены бледно-жёлтыми крапинками, будто на талый лёд брызнули мёдом. - Расскажи что-нибудь, - попросила Липа, когда мы углубились в парк, где на дорожках трепетала мозаика теней и солнечных бликов. Я растерялся. Рассказать? Что? Кроме ристбола и книг, я не знал ничего. Совладав со спазмом в горле, я принялся пересказывать книжку, которую недавно прочёл: «Джуд Незаметный» - история о парне-самоучке, что отправился из глухой деревеньки в огромный мир и погиб там, перевернула мне душу, возвращаясь во снах. Но при зеленовато-медовом сиянии солнца, что сквозило сквозь кроны, и отсверками ложилось на запрокинутое ко мне лицо, она поблекла и истончилась, и я не обиделся, когда Липа сморщила нос: - Грустно! Не люблю грустные книжки. Парк незаметно перетёк в лес, дорожка сузилась до тропинки, где трудно было идти вдвоём. Сухие горячие Липины пальцы на миг прижались к моей руке: - Пойдём к старой эстакаде, а? – и она заспешила вперёд. Скоростную железнодорожную колею на высоких опорах, что соединяла городок с областным центром, давно забросили, когда поезда сменились рейсами аэробусов, и теперь та бесполезно топорщилась над лесом, тянясь к горизонту выбеленным скелетом дракона. Чудовище, на бетонные бока которого сыпались проклятия мэрии, не имевшей денег на демонтаж, и благословления мальчишек и девчонок, которые обрели место для игр. Я помог Липе перебраться через покосившуюся ограду, и руки наши снова соприкоснулись. Лапы опор растрескались, заросли голубым цикорием и золотарником, и когда мы уселись на одну из них, я ощутил странную смесь запахов разнотравья и камня, что нагрелся на солнце. Здесь было пустынно и очень тихо: только шелест травы и наше дыхание – моё и Липы. Она пристально посмотрела на меня. Протянула было руку к моему лицу, но отдёрнула. - Что? – спросил я. - У тебя такие пушистые ресницы, что завидки берут, - Липа улыбалась, но голос был ломкий. – И волосы … очень необычного цвета. Знаешь, Янош, если б ты улыбался хоть иногда, то был бы вполне себе симпатичным. Незатейливая эта похвала жутко меня удивила. Неужто моя невзрачная внешность может понравиться хоть кому-то? Понравиться Липе? - А я? – спросила вдруг Липа. – По-твоему, я красивая, а? - Очень красивая, - выпалил я. - Правда? - Правда. Я даже не заметил, кто из нас пододвинулся ближе, но почуял вдруг её аромат: свежий, солнечный, с ноткой сладковатых духов. Липовых, осенило меня. - Хочешь … меня обнять? – прошептала Липа и, замерев, отвела глаза. Я положил руку ей на плечо, а другую – на талию и притянул к себе, ощутив её худое, сильное тело с колкими дугами рёбер. Объятие вышло грубоватым, но она тут же прижалась в ответ. И мир застыл, растёкся летним медовым сиянием, таким жарким, что, казалось, растопились ледяные стены, в плену которых я жил. Был я, и была Липа, нас было двое – два человека в огромной вселенной. Я услышал её частое, судорожное дыхание, и заставил себя разжать руки. - Тебе больно? Прости. - Не… не больно, - выдавила она. На щеках её полыхали мазки румянца. – Янош, посмотри, - вдруг пробормотала она, будто в горячке. - Смотри! - Лихорадочно, чуть не срывая, Липа расстёгивала пуговицы на блузке. Дёрнула плечами, стягивая её назад, и я увидел смуглые спицы ключиц, а затем бледные мягкие холмики. - Тебе нравится? Скажи, нравится? Можешь потрогать… Меня будто окатили студёной водой. Я вскинул взгляд на пылающее лицо Липы, затем снова перевёл ниже: на теле её, подсушенном и отточенном тренировками, с перекатами тонких мышц и струнным разворотом плеч холмики эти показались ненужными, почти уродливыми … как два студнеобразных моллюска. Липа отшатнулась, словно я её ударил. Соскальзывая пальцами, принялась молча застёгивать блузку. Губы её дрожали. Я опомнился. - Липа! Я … прости… - Ничего, - глухо откликнулась она. – Это моя вина. Мне не следовало… - не закончив, она встала и, всё так же не глядя на меня, попросила: – Проводи меня до моста. Сквозь потускневший парк побрёл я с ней, всей кожей ощущая: ледяная стена снова на месте. Смутное чувство вины боролось во мне со злостью. Ну зачем?! Зачем она это сделала? Было так славно обниматься, среди солнца и запахов трав, когда крепкое тело прижималось ко мне, отзываясь на сильное объятие почти таким же сильным… На мосту мы остановились, и Липа, подняв голову, взглянула наконец на меня. Я приготовился встретить едкие слова, но она приподнялась на цыпочки, и по щеке моей мазнуло сухое прикосновение губ. - Прощай, Янош! Удачи тебе. Не дав мне ответить, она заторопилась прочь: сделала несколько шагов своей неумелой, вихляющей женской походкой и вдруг, прижав на миг руки к лицу, сорвалась в бег – стремительный и лёгкий, как в ристбольной атаке… В тот день я долго бродил по городским окраинам и вернулся в приют за полночь. Дежурная воспитательница отперла дверь, не подумав браниться: на меня уже смотрели как на отрезанный ломоть. Через пару дней я уехал в столицу, где ждала меня иная встреча, что перевернула всю мою жизнь.