Подо льдом

В представлении Абакумова помочь значило – дать пинка и проконтролировать результат. Все каникулы мне было велено дважды в неделю являться к нему в «Фантасеадор». Модную ресторацию на Предсердии – острове в центре столицы. За окнами проплывали под мостами суда и кричали речные чайки. Внутри фантопликаторы превращали каждый столик в уединённую беседку среди плетей дикого винограда. Здесь Абакумов обедал, отвлекаясь от работы, и мог выделить на меня час своего времени, что стоило дороже, чем алмаз в его перстне. Посещение ресторации поначалу напрягало – не стушеваться перед блеском и пышностью, самому сделать заказ. Но я приноровился и, тыкая вилкой в тарелку, докладывал, как разгребаю завалы по учёбе и выполняю поручения, что давал Абакумов. - Выберешь банк и откроешь там счёт, - сказал он, изложив мне финансы для «чайников». - Зачем? - Не хочешь тратить, тогда копи. Логично? А если серьёзно – мне главное, чтобы ты перестал трястись, будто тебя там сожрут. - Может, - не удержался я, - мне податься в «Тракай-банк»? - Выгодных процентов не жди, - фыркнул Абакумов. Я уже выведал, что с Тракаем они на ножах. Крупный бизнес был накрепко спаян с политикой. Тракай играл за консерваторов, Абакумов – подкидывал денег их заклятым противникам, оппозиционерам из «Гражданского прогресса». Моя выходка на приёме у мэра вбила ещё один клин в их вражду, но Абакумова это, похоже, только забавляло. Счёт я-таки открыл, но и потратиться тоже пришлось, когда Абакумов отправил меня в торговый центр прикупить одежды. Там меня ждали и приволокли кучу всего. Я не стал мерить, забрал и уехал. - Не хочешь – не носи, но пусть будет, - сказал Абакумов. – У меня одна просьба, Янош, надень обновки хотя бы раз и покажись мне. Я хочу посмотреть. Я выбрал самое простое и тихих цветов – брюки и серую рубашку из мягкой ткани, с шитьём на вороте и груди. Оглядев меня, Абакумов поднял большой палец. - Шейный платок поярче, и будешь щёголь. Но и так хорошо. Образ строгого стильного отрока тебе идёт. - Ну вы скажете! Я вспыхнул, а он, довольный, расхохотался – таким звонким и чистым смехом, какой не ждёшь от прожжённого бизнесмена. Любопытно, если бы я упёрся и отказался делать, что говорят, то что бы было? Как бы поступил Абакумов – махнул рукой или обломал мне рога? Не знаю, потому что я с азартом выполнял все его задания, что должны были чуточку обтесать меня по меркам столицы. Это было будто проходить квест в компьютерной игре, где наградой – вход в новую жизнь, необходимость чего я понимал, и - одобрение Абакумова. Встречи с ним стали главным событием. Час пролетал как миг. Была в Абакумове некая магия, или мастерство, но в его присутствии у меня отверзались уста, и я потрясённо обнаруживал, что могу поддержать разговор, временами – даже в лад. Правда, слушать мне всё-таки нравилось больше. В беседу Абакумов нередко вставлял истории из своей юности – того времени, когда десяток лет назад, совсем молодым ему пришлось возглавить концерн. В виде баек рассказывал, как строил отношения с подчинёнными, что были куда старше него, журналистами, конкурентами. Я понимал, зачем он это делает – хочет подать пример и воодушевить. Приходилось скрывать, что по всем доступным в сети источникам я проштудировал его биографию вдоль и поперёк. Вадим Абакумов происходил из семьи «князей металла» - половина руд страны принадлежала им. Второй сын, он должен был получить долю состояния, но не контрольный пакет. Абакумов учился за границей, когда его отец и старший брат погибли при крушении авиетки – даже тузы ходят под богом. В двадцать лет на его плечи легла забота о матери и младших сёстрах – и ответственность за громаду концерна, что трещал по швам без твёрдой руки, под щёлканье зубов конкурентов. Абакумов выстоял и преуспел. Я знал – злопыхатели шушукались, что для него семейная трагедия обернулась «удачей», дав то положение, которое бы иначе он не получил никогда. Я не понимал, как относиться к этим толкам. Абакумов – глава концерна и владелец клуба – казалось, занимал место, для которого был рождён. Но сквозь шутливый флёр его рассказов проступало воспоминание о тех днях как о времени изматывающей смертельной битвы, что сближало меня с ним. И было что-то ещё. Абакумов, рассказывая, шутил, смотрел через стол лучистыми глазами, но запах травяной горечи, что всегда витал рядом с ним, в эти минуты будто становился слышней. Сокрушается об отце и брате?.. - В то время вам хотелось вернуть всё назад? – отважился я как-то спросить. - Речь не обо мне, Янош, а о тебе. - Ну да, но всё-таки?.. - Назад дороги нет. Просто нет. Понимаешь? Я так и не понял, как он относится к повороту в своей судьбе, но кивнул. Он поднёс к губам фарфорово-белую чашку и сделал глоток, и я сглотнул вместе с ним. Все невзгоды, что пришлось вынести, - не зря, раз я нахожусь здесь и сейчас. Я бы хотел перенести в тысячу раз больше, чтобы только… - Тебе пора, Янош. Пойдём провожу до машины. - Абакумов встал из-за стола, и я, как привязанный, двинулся следом. Не буду тянуть кота за хвост. Может, я был наивен, но дураком не был, и скоро понял, что со мной творится. Понял, что значит, когда ты не в силах отвести взгляд от губ и длинных смуглых пальцев. Когда задыхаешься от случайного соприкосновения рук. Когда даже спортивная растирка пахнет чабрецом. Когда срамные сладкие сны, что прежде были редки и безлики, накатывают каждую ночь, обретя наконец черты. Я понял, что это значит, и что с того, если то были мужские черты. Ещё один пункт – в череде слишком многих, - что разделял большинство и меня. Да и так ли уж страшно это здесь, в столице, где я своими глазами видел держащихся за руки парней, и девушек, что целовались посреди людной площади. Я принял себя естественно и просто, как весной трава принимает дождь. Мысли мои поглощало, не кто есть я, а – кто такой Абакумов. Личная жизнь его была под замком. Он не был женат и, ведя бурную светскую жизнь, ни разу не появился на приёмах со спутницей – или спутником. Единственное, что я откопал, давнишнее фото на сайте одной жёлтой газетёнки. Абакумов в строгом костюме с искрой спускался по ступеням какого-то здания. Юноша рядом с ним – в лиловом берете на светлых локонах – будто вышел из-под кисти ренессансного живописца. Они не держались за руки и даже не смотрели друг на друга, но в лёгком касании плеч было нечто такое, от чего спирало дыхание, и я понимал, почему в статье под снимком щелкопёр разразился пикантными намёками. Я не знал, кто этот парень в берете, и других фотографий с ним не нашёл. А и будь между ними что – для меня-то ничего не менялось. Абакумов держался со мной дружелюбно и ровно, но панибратство исключалось на корню. Не дотрагивался до меня, кроме как в приветственном рукопожатии. Мы были начальник - и подчинённый, которого он на время взял под крыло, и только. И всё равно – никогда ещё я не был так счастлив, как посреди этого промозглого января. Потухли на улицах рождественские гирлянды, свет разгорался во мне. Пусть всё будет так, как сейчас, я справлюсь и не выдам себя, лишь бы встречи эти под сенью фантомных лоз продолжались. Так я хотел, но никто меня не спросил. Поездки к Абакумову были назначены на время каникул. Каникулы подходили к концу. На базе возобновились тренировки. Команды достиг слух, что на приёме я окатил одного из гостей, и теперь Абакумов «учит меня манерам», точно какого-нибудь маугли из джунглей. Надо мной трунили. Я был так подавлен, что даже не огрызался. В голове не укладывалось - вот-вот встречи наши прекратятся, и для меня Абакумов снова превратится в слепое стекло ложи на матчах. Надо было что-то делать. Я сам до конца не понимал, чего хочу добиться. Было такое чувство, будто меня схватила могучая сила и тянет к краю пропасти. Я должен перемахнуть через провал или, оставшись на этом берегу, жить как прежде. О третьем исходе я старался не думать. В беседах наших нередко возникала тема книг. Абакумов много читал и собирал коллекцию книжных редкостей, среди них - инкунабулы. - Инкунабулы, Янош, это… - Я знаю! Первые печатные книги. - Не перестаю удивляться твоей начитанности, - покачал он головой. - А какие у вас инкунабулы? - Моя жемчужина – Васильковая летопись. Я округлил глаза. Древнейшая хроника, составленная государыней Василисой Премудрой. В школе рассказывали, когда изобрели печатный станок, эту летопись напечатали самой первой. - Вот это да! Такая древность. - Что есть, то есть. Надо бы тебе как-нибудь показать. Разговор отложился в памяти и всплыл теперь. Не из хитрости, но от безысходности я надумал разыграть эту карту. - Что скажешь, Янош? – спросил Абакумов с порога, и я понял: эта встреча – последняя. - Эм… Вы мне очень помогли. - Ты и правда так расцвёл, что не узнать. Он пододвинул мне тарелку, а я трясся как лист осины. Надо было решать – опустить руки или рискнуть. Я заговорил о книжной новинке, про которую судачили в столице, и каким-то чудом вырулил на древние инкунабулы. - Гляжу, они поразили твоё воображение. - Про Васильковую летопись я только в школе слыхал. Интересно, на что она похожа. Абакумов повертел в руках чашку. - Что ж. Почему бы тебе и не узнать, - он наконец посмотрел на меня. – Приезжай ко мне завтра вечером. Выпьешь кофе и взглянешь на книги. Пусть это будет наградой за прилежание, что ты проявил. Идёт? - Идёт. Я понял, что совершил ошибку в тот самый момент, когда авиетка пошла на посадку. В подсветке огней особняк Абакумова напоминал жар-птицу, что раскинула пламенные крылья на берегу океана. Стеклянный купол здания играл искрами. Неужто в этом дворце живут?! Ну да, ведь он - «князь металла». В тёплой камерности застольных бесед я позабыл о границе, что пролегала меж нами и вот – напомнила о себе. «Глупо было рыпаться, - думал я, тащась за обтянутой чёрным шёлком рубашки спиной Абакумова сквозь великолепие помещений. - Побуду полчаса и уйду». Гостиную, куда он меня привёл, освещали золотые светильники. На диване лежала полосатая подушка. - Садись. Кофе? Я помотал головой и было примостился, когда подушка вскочила на четыре лапы и задрала хвост, подозрительно на меня уставившись. Упитанную гладкую кошку покрывали такие ровные чёрно-белые полоски, будто её раскрасили кисточкой. - Янош, это Зёбра. Зёбра, это Янош. Будьте знакомы. Я протянул ладонь. Зёбра деловито её обнюхала и, подумав, потёрлась щекой, ставя метку. После чего позволила себя погладить. - Смотрю, ты умеешь ладить с кошками. - В парке рядом с базой подкармливаю парочку. - Зёбра! Ах ты, изменница, – расхохотался Абакумов, когда та затарахтела, как трактор. С меня упала тяжесть. Ристбол, книги, кошки – у нас столько общего! Абакумов искоса посмотрел на меня. - Что? – спросил я. - Правду говорят, у неулыбчивых людей – самые красивые улыбки. Ну что, пойдём в библиотеку. Всякая роскошь вызывала у меня неприязнь и только в том, что касалось книг, восхищала. Библиотека была – будто башня звездочёта. Сквозь стеклянную кровлю искрилась ночь. Настенные лампы золотили сумрак. Шкафы, стеллажи и этажерки, набитые книгами всех времён и стран, превращали огромное помещение в лабиринт, что манил потеряться навеки. - Узнаю этот блеск в глазах, - сказал Абакумов. – Сам такой же. Давай посмотрим. На меня будто пали чары. Я брёл наугад, выхватывая с полки то томик стихов с засушенным цветком, то старинный атлас, где разевали пасти морские страшилища. Абакумов, заглядывая мне через плечо, рассказывал, что это за книга и как попала к нему. Зёбра шныряла под ногами, водя ушами от любопытства. На полках тут и там попадались диковинки – раковины, друзы кристаллов, статуэтки. Блеснул металлом предмет, похожий на механического кузнечика на колёсах. Я остановился. - Что это? - Просто игрушка, модель робота. - Никогда таких не видел. - Это робот для изучения дальних планет и лун. Когда я работал в проектном центре, разработчики держали эти модельки как талисманы, мне тоже такая перепала. Я посмотрел на него, и он улыбнулся. - Ты не знал, что я учился на инженера-робототехника? На старших курсах я стажировался в международном центре, где разрабатывали робота для исследований Европы. Я распахнул глаза. Европа, спутник Юпитера. - Вокруг Юпитера чудовищная радиация, - продолжал Абакумов, заметив мой интерес. – Пилотируемый полёт туда пока невозможен. Мы пытались создать робота, который бы высадился на спутнике и, пробурив сто километров ледяного панциря, добрался бы до подлёдного океана. Я обожал читать про космос и сразу вспомнил снимки Европы – снежно-белого шара в алых разводах трещин, так по-особому замерзали, поднявшись снизу, солёные воды неведомого моря. Жизнь первых поселений на Марсе была на слуху, новости из Дальнего Внеземелья – всё ещё труднодостижимого и опасного – приходили нечасто. Я не помнил, чтобы на Европе высаживался какой-нибудь робот. Тут у меня в голове щёлкнуло. - Когда вы возглавили компанию, вам пришлось уйти из центра, да? Абакумов забрал у меня «кузнечика» и поставил на полку. - Задача была сложной, разработка продвигалась медленно, да ещё финансовый кризис нагрянул. Проект вскоре прикрыли, так что я ничего не потерял. - Пальцы его пробежались по фигурке, стряхивая пыль. - Жаль, так и не довелось узнать, что там, подо льдом. До инкунабул мы добрались только через час. Посмотрели прорву чудес, но древняя летопись не померкла на их фоне. Покрытые печатным шрифтом страницы обветшали, но миниатюры, что расписывали от руки мастерицы-монашенки, проступали так же ярко, как и тысячу лет назад. Инкунабула в переводе «колыбель». Когда, надышавшись ароматом старины, я закрыл книгу и зажмурился, мир под веками закачался, полыхая красками – золото, киноварь, лазурь… В гостиной Абакумов, вытянув ноги, расположился на диване с бокалом вина. Я – в кресле с чашкой шоколада. Зёбра, свернувшись, дрыхла на коврике. Трещали поленья в камине, не фантомном, а настоящем и жарком. Я поймал на себе взгляд тёмных глаз и вдруг понял – как тих и пустынен дом. - Тут ещё кто-нибудь есть? - Кто тебе нужен, Янош? У входа в парк, в привратницкой – охрана. - А где ваша семья? Он ответил не сразу. - Кора и Инга, - его сёстры, понял я, - учатся за границей. Мать живёт с ними. - Выходит, вы живёте один? - Как это один? А Зёбра? - улыбнулся Абакумов. Я открыл было рот для нового вопроса, но он напустил на себя суровый вид: - Если бы я не знал твою манеру спрашивать в лоб всё, что взбредёт в голову, то рассердился. Я уткнулся в чашку, изображая раскаяние. На самом деле – чтобы скрыть, как полыхают щёки. Абакумов живёт один! Может, тот парень в берете был неспроста. Может, Абакумов такой же, как я. Может, он развлекал меня битый вечер не только из дружбы… - Подай бутылку, пожалуйста. - Бокал Абакумова был пуст. Вместо того, чтобы протянуть, я встал и, обогнув столик, опустился на диван рядом с ним. Пока я наполнял его фужер, Абакумов не проронил ни слова. - Спасибо… Янош. Он пригубил вино, пламя камина золотилось в его глазах. - Твоя очередь рассказывать. Я почти не знаю, как ты жил до приезда в столицу. У тебя были друзья? Я покачал головой. - Девушка? - Не… - я хотел сказать «нет», но вспомнил Липу. – Немного. - Немного была? - Ну да. Она хотела быть со мной, а я с ней – нет. - Почему? Я чувствовал, как колотится в груди сердце. Отблески огня играли на скулах Абакумова. Ну же! Теперь или никогда. - Потому что мне не нравятся девушки. Бокал в его руке замер. - Мне нравитесь вы. Вот и всё, терять уже нечего. Я сгрёб его за воротник и рванул на себя, прижался губами к его губам. Они были терпкими от вина. На миг мир вокруг исчез. Были только он, я и грохот моего сердца. Затем Абакумов с силой отшвырнул меня от себя. - Вот так номер, рыженький. Я закрыл лицо, сгорая от стыда перед тем, что натворил, и кинулся удрать. И не понял, как вышло – я лежу на спине, и тяжёлое тело вжимает меня в диван. Абакумов развёл мне ладони и заткнул губами рот. С треском выдернул рубашку из-под ремня, горячие руки зашарили по груди и бокам. «Он такой же, как я!» - сверкнула мысль, и мир ухнул в тартарары. Абакумов сминал меня жёстко и грубо, будто наказывал. Под его тяжестью я едва мог дышать. Но когда выпростал руки, вместо того, чтобы скинуть с себя, схватил его за плечи и прижал сильней. Раздвинул ноги, подставляясь. - Делайте со мной, что хотите. Он застыл, хрипло дыша. Когда я потянулся к нему, скатился с меня и встал. - Ты не вещь, чтобы делать с тобой, что угодно. Грохнула стеклянная дверь, что вела из гостиной в парк, и я остался один. Камин прогорел, тлея щепоткой углей, комната погрузилась в тень. Я заставил себя подняться и выйти наружу. Абакумов стоял, впившись пальцами в парапет. Деревья гнулись под порывами стылого ветра. Я обхватил себя за плечи. - Вадим Александрович! Он бросил на меня короткий взгляд. - Приведи себя в порядок. Я застегнул рубашку и заправил полы в брюки. Абакумов, повернувшись, наконец посмотрел на меня. - Прости, Янош. Я не должен был звать тебя в гости. Не должен был… - он осёкся. – Возвращайся на базу. - Вадим Александрович… - я шагнул к нему. Черты его исказились. - Живо! – гаркнул он, и ветер, будто повинуясь взмаху его руки, стегнул меня по лицу.