Подо льдом

Я поднял створку окна, и тёплый ветер с привкусом йода, ворвавшись внутрь, растрепал мне волосы. Я выглянул наружу. Над зарослями розовых глициний порхали белые бабочки. За цветником запутанным лабиринтом расходились аллеи платанов, в трепете их листвы чудились просверки близкого океана. - Ну как? – спросил Абакумов. - У вас тут райский сад, - сказал я. В прошлый раз – давним зимним вечером – я и половины не рассмотрел. Я повернулся к стоявшему в дверях гостевой комнаты Абакумову и тотчас отвёл взгляд. На софе примостился мой многострадальный рюкзак. Когда приехал за вещами, база встретила меня пустотой: игроки разъехались в отпуск, персонал как сквозь землю провалился. Даже выдумывать не пришлось, куда еду. Впрочем, кому до меня есть дело. По-прежнему избегая смотреть на Абакумова, я опустился на край софы. - Можно я прилягу? - Тебе нехорошо? – спросил он. – Голова опять кружится? Приложился я тогда знатно: тошнота прошла, но головокружения всё ещё донимали. Когда меня выписывали из больницы, то снабдили перечнем препаратов, ноотропов и прочей дряни, которую следовало принимать каждый день. Но сейчас дело было не в этом. - Просто встал рано, в сон клонит. - Тогда, конечно, поспи. - Абакумов взялся за ручку двери. – Я буду в библиотеке. Сегодня выходной, и он будет дома весь день. Он и я в огромном старинном здании. По спине пробежали мурашки. Абакумов уже выходил, когда я вспомнил. - Вадим Александрович! – Он остановился. – Я как-то видел рядом с базой агатовую авиетку. Не ваша была? - Нет, Янош. Не думаю. - Он вышел из комнаты. Я молча уставился на закрывшуюся дверь. Почему он сказал неправду? А почему соврал я? Сна ведь ни в одном глазу, наоборот – адская трясучка, которую стоило немалого труда скрывать. Я чувствовал себя, как год назад накануне отъезда в столицу – и хочется, и колется, и страшно до жути, и не поверну назад, хоть режьте. Я кое-как разобрал вещи и, собравшись с духом, спустился в библиотеку. Абакумов переоделся в домашнее. В рубашке с подвёрнутыми рукавами и свободных брюках он склонился над столом, поджав по-мальчишески босую ногу. Косые лучи солнца, падавшие через стеклянный купол, освещали разложенные перед ним микросхемы, провода и какие-то непонятные детальки. Мерцал экран компьютера. В забабахе, занимавшей половину стола, я с удивлением узнал трёхмерный принтер. Зёбра заметила меня и громко мяукнула. Абакумов, перестав увлечённо копаться, поднял глаза. - Выспался? - Д-да. - Я сковырнул кошку со стула и, взяв её на руки, сел. – Что это вы делаете? Робота? - Всего лишь простенькую электронную игрушку. - Какую? - Сделаю – узнаешь, - улыбнулся Абакумов. Принтер издал трель, сообщая о завершении работы, и Абакумов извлёк из него небольшой пластиковый цилиндр и шар. Вооружившись отвёрткой, принялся нашпиговывать продолговатый корпус пластинкой процессора, батарейками и прочей начинкой. Смуглые длинные пальцы его работали ловко и споро. - В детстве мне и брату как-то подарили электронных зверей, - голос его нарушил солнечную тишь. – Макс поиграл и бросил, а я влюбился в них без памяти. Сперва игрался, потом начал сам собирать. Делать себе механических друзей. - Он тщательно упаковал блок питания. – Я тогда разобрал и свинтил обратно всех бытовых роботов в доме. Потом взялся за промышленных. Когда добрался до космической робототехники, понял, моё. Абакумов привинтил крышку, запечатав корпус, и принялся прилаживать его поверх шара. Будто надевал стакан на мячик. Я смотрел во все глаза. - А ваши родители об этом что думали? - Были только за. Чем бы младший сын ни тешился, лишь бы первенцу дорогу не переходил. Большой бизнес, Янош, такой большой, что проникает даже в семью. - Вы так говорите… - Ты бы на моём месте тоже ревновал. Металлургический концерн меня не прельщал, но быть вторым номером для самых близких врагу не пожелаю. Я уехал учиться за границу, работал в международном проекте и не думал, что когда-нибудь сюда вернусь. «Стакан» был теперь надёжно насажен на подвижную сферу. Я всё ещё не понимал, что это такое. Абакумов через разъём на корпусе подсоединил робота к компьютеру. На экране потекли колонки цифр и команд. Программирует, догадался я. Повисло молчание, только экран потрескивал. Конец истории я и так знал. Наверно, надо было придержать язык, но я не смог. - Говорите, не рвались в воротилы. Почему тогда вернулись и возглавили концерн? Не послали всех к чёрту? - Янош, за твои вопросы в лоб тебе когда-нибудь дадут туда же, - сказал Абакумов. - Простите. - Ладно, - он помолчал. – Именно так я и думал поступить, послать к чёрту. Пока не увидел мать. Она с отцом была два сапога пара, такая же несгибаемая, но на похоронах при всём народе рыдала над покойниками. Друг семьи предал нас, пытался отгрызть от концерна кусок. В общем, всё летело под откос. Я тогда понял: брошу мать – и мои роботы мне навеки встанут поперёк горла. Иногда со стороны кажется, что выбор есть, но, на самом деле, его нет. Руки его быстрей замелькали над клавиатурой, робот по-прежнему не подавал признаков «жизни». - Выходит, ваше нынешнее дело вам не по душе? - Вовсе нет! Я доказал, что умею строить не только машины, но и людей. Дал супостатам по зубам, взял вожжи концерна в руки. Попервости надо мной потешались, теперь – ищут моего расположения. Быть лучшим чертовски приятно. Ну да ты знаешь. Я знал, но в страсти моей к ристболу, помимо гордости и амбиций, было что-то ещё – светлое, родом из детства. А у него? Я ломал голову, как спросить, когда Абакумов объявил: - Готово! Робот поёрзал взад-вперёд, балансируя на шаре. Я взглянул на несуразное создание с сомнением. - Ох ты, забыл! - Абакумов схватил робота и исчеркал пластиковый корпус взмахами маркера. – Дизайн, конечно, деревенский, но чем богаты. Вместо «стакана» на меня теперь смотрела серьёзная котовья рожица в круглых очках. Сенсоры напоминали ушки, единственный манипулятор вполне годился на роль хвоста. Повинуясь команде, робот сделал круг по столешнице и снова застыл на месте. Учёный кот на моноцикле да и только! - Это что? – спросил я. - Шаробот, робот на сферическом колесе. Чертовски подвижный и почти вездеходный. Он до тебя повсюду доберётся. - До меня?! Зачем? - Сейчас увидишь. – Абакумов бросил взгляд на часы, вид у него был прохиндейский. Я подпрыгнул, когда динамик запищал: - Милостивый княж! Соблаговолите принять, - он выдал тарабарщину из моего рецепта. – Одна пилюля со стаканом тёплой воды. Моё почтение! - робот муркнул и умолк. Я тоже лишился речи. - Я вбил в него твои лекарства и график, когда их принимать, - сказал Абакумов. – Теперь не пропустишь. А забудешь, так он через сенсорную систему тебя под землёй найдёт и напомнит. - Вадим Александрович!.. - Что такое? – невинно поинтересовался тот. – Штука полезная. Потом можно будет под что-нибудь другое перепрограммировать. Держи! Робот был лёгкий и тёплый, и до уморы походил на важничающего толстого котика. Я крепился изо всех сил, а потом не выдержал и прыснул так, что пригревшаяся на коленях Зёбра едва не свалилась на пол. - Ну вы даёте! Шаробот! Да это шарокот! - Вот и окрестили! – Абакумов тоже расхохотался, не сводя с меня глаз. – Говорю же, он полезный. Впервые вижу твой смех. Остаток дня Абакумов показывал мне дом и парк. По аллее мы дошли до берега океана и с высоты заросшей акациями мраморной лестницы полюбовались барашками волн, что с шорохом набегали на пустынный пляж. Несмотря на подаренного шарокота, я всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке. Кто я тут? Как себя вести? Ужин накрыли в гостиной. Когда, не спрашивая разрешения, я налил себе вина, Абакумов зыркнул, но промолчал. Ветерок из распахнутого окна, будто играя, подкидывал на его лбу тёмную прядь. - Вадим Александрович! Я, правда, вам нравлюсь? Лицо Абакумова окаменело. - Ты забыл, что мне обещал? - Нет! Вы не поняли! Я вас не домогаюсь. – Абакумов поперхнулся. – Но вы читали мой дневник и всю мою изнанку теперь знаете, а я ваши мысли – нет. Это несправедливо. Минуту комнату наполнял звон вилки и стрёкот ночных цикад. - Ты мне нравишься, - наконец произнёс он. – Правда. - А что именно вам во мне нравится? - Больше всего – такт и отсутствие настырности. - Ну скажите всерьёз. Пожалуйста. Я затаил дыхание. Абакумов был магнитом, к которому не могло не тянуть, но он-то что во мне нашёл. Я не представлял, чем могу приглянуться, кроме игры в ристбол. Подумав, я сказал это, и Абакумов потемнел. - Никогда так не говори, Янош. Знай себе цену. Ты прямой и отважный, что редкость, с божьей искрой, что ещё реже. Как только я тебя узнал, почувствовал в тебе колдовство. - Колдовство? По правде, когда я в ударе, сам что-то такое ощущаю. Кажется, могу взглядом забивать. - Я не про ристбол. - А про что? - Ты верен мечте. Другие отрекаются, ты – проходишь сквозь стены. - Бросьте! Я обычный, даже хуже. Где остальные идут и глазом не моргнут, все углы пересчитаю. - Есть такое, - расхохотался Абакумов. – Одно другому не мешает, Янош. Одно другому не мешает. Я не знал – то ли обидеться, то ли рассмеяться с ним вместе. Притих в замешательстве, когда Абакумов оборвал смех и перегнулся ко мне через стол. Тёплая ладонь его легла на мою. Пахло кофе, вином и ночными цветами за окном, и всё равно я почуял в воздухе горьковатую ноту чабреца. Пускай Абакумов отнекивается, - я найду его по запаху в кромешной тьме. - В этом доме так давно никто не жил, кроме меня и кошки, что даже эхо протухло, - произнёс он. - Побудь со мной, отдохни, наберись сил. Пусть это лето будет для тебя счастливым. Сердце колотилось часто-часто. Абакумов так и не сказал, – кто я ему и что дальше, но из груди моей вырвался вздох, узел внутри распустился. Шелестела тёмная листва, звенели цикады, и мотыльки купались в золоте ламп. Царило лето, и я хотел счастья. С того вечера я бросил терзаться о будущем и принял, что есть. Отдых вправду был ещё как нужен: после трудного сезона и душевных смут накрыл отходняк – я спал, как сурок, и ел, будто не в себя. Абакумов собирался взять отпуск, но пока каждый день уезжал по делам в город. Я вставал чуть свет, чтобы позавтракать с ним, а потом полз досыпать в садовом шезлонге на заднем дворе. Когда полуденная жара допекала, перебирался в прохладу дома. Кормил Зёбру, обедал сам и зарывался в книжные недра библиотеки. «У тебя есть литературная жилка, - как-то проронил Абакумов. – Читай больше». Дни напролёт я глотал романы один за другим, погружаясь в вымышленные миры. Дом Абакумова вправду был местом уединённым. Охрану я почти не видел, разве что среди деревьев мелькнёт силуэт в форме. Внутри – дорогущие бытовые автоматы и само собой шарокот. Он прикатывал донельзя важный, в лапке-манипуляторе – стаканчик с водой и лекарства. От его писка: «Милостивый княж!» я хохотал до упаду. Зёбра, мирно дрыхнувшая в нагретой луже солнечного света, впадала в ажитацию и приходилось спасать учёного кота от нападок неучёной полосатой кошки. Под вечер возвращался Абакумов. Переодевался, меняя строгий костюм на ковбойского вида джинсы и рубашку, и мы до темноты гуляли по парку, перекидываясь словами о том, как прошёл день. После ужина, если его не донимала работа с документами, смотрели кино или сидели в библиотеке. Я рылся в старинных книжках с гравюрами, Абакумов – висел на сайтах, где транслировали видео с межпланетных зондов, или копался в микросхемах. В свете ламп густая копна его волос, падавшая на лицо, отливала иссиня-чёрным. «Что?» - он поднимал глаза и улыбался. Я отвечал: «Ничего», и тогда он улыбался ещё шире. Абакумов раскрывался с неведомой мне прежде стороны. Любил смеяться и балагурить, носил клетчатые рубашки и шастал по дому босиком. Приходилось напоминать себе – он старший, чтобы не поддаться чувству, рядом пацан-ровесник. Друг, о котором я раньше только мечтал да читал в книжках. Может, так и есть. Может, иного не надо. Когда я смотрел на него, не мог перестать слышать музыку – так явственно, что, знай ноты, написал бы сонату для лютни и флейт. В какой момент посреди светлой мелодии загрохотали жаркие басы? Когда я отъелся и отоспался, то взялся оленем носиться по парку, чтобы не растерять форму. Невдалеке от дома нашлась огороженная ристбольная площадка – судя по размерам, детская, а в библиотечных закоулках мне как-то попался литой жёлтый мяч. - Ого! Да это раритет. – Абакумов подкинул мячик на ладони. – Помнит ещё наши с Максом баталии. - Вы с тех пор не играли? Небось, разучились, - поддел я. - А вот посмотрим. Бросок у него оказался мощный и хлёсткий, меткость – не ахти. Я заколотил мяч с другого края площадки, Абакумову пришлось прорываться поближе. Я поставил корпус, и он наскочил на меня. - Чёрт! Какой ты крепкий. - А то! Как-никак профи. Зря что ли вы мне деньги платите? - Так ты за мои же деньги мне бока мнёшь? - Одно ваше слово, босс, и я поддамся. Абакумов шутливо зарычал и наехал танком. С минуту мы бодались, топчась на месте. На коже выступила горячая испарина. Наконец я всё-таки сыграл в поддавки. Он с победным кличем рванулся вперёд, и мяч, пронзив кольцо, вздыбил защитную сетку. - Видал, мелкий? Есть ещё порох в пороховницах. Абакумов подмигнул мне и нагнулся за мячом. Когда ткань свободных брюк на миг натянулась, ответная шпилька вылетела из головы. Он выпрямился, и я отвёл вороватый взгляд. В висках стучали барабаны. Вскоре мне утёрли нос - в плавании. Ещё в начале Абакумов настоятельно попросил меня не лезть в воду, пока последствия сотрясения не пройдут, и я не стал перечить. Курс лечения завершился, шарокот притих под кроватью, насупленный из-за новой и прозаичной роли будильника, и как-то за завтраком Абакумов сказал: - Ну и жара. Сходил бы ты искупаться. - У вас ведь теперь отпуск. Идёмте вместе! - Пойдём, - после паузы ответил он. – Пригляжу за тобой. Высоченные платаны скрадывали обзор, а йодистый ветер уже врывался в ноздри. Парковая гущь расступилась, и вслед за Абакумовым я сбежал по нагретым ступеням к пляжу. Там не было ни души, чайки при виде нас взвились в воздух и с резкими криками заметались над прибоем. - Океан под боком, а толку. - Абакумов скидывал одежду прямо на песок. – В этом году ни разу ещё не плавал. Он повернулся ко мне. Яркое солнце вызолотило его кожу – смуглую и из-за примеси восточной крови почти гладкую. Видать, всё в гриву пошло, подумал я. - Янош! Чего держишь штаны как флаг? Никто их не сопрёт. Абакумов ухмыльнулся и мазнул по мне взглядом. Помчался, переступая длинными ногами, к воде и бросился в волны, подняв тучу брызг. Поплыл стремительно и мощно, как плавают те, кто вырос на побережье. - Да тут парное молоко, - донёсся сквозь грохот прибоя его голос. – Айда наперегонки! Наперегонки не вышло. На воде я держался уверенно, вот только плавал – как заправская собака. Бултыханья в северной речушке, чего взять. Кое-как перешёл на косенький кроль и погрёб следом, но понял – не потяну. - Вадим… - я закашлялся солёной водой. – Подожди… те! Пенные взмахи впереди замедлились, потом прекратились. Абакумов дождался, когда я подплыву, и подбодрил улыбкой. Заскользил рядом неспешным брассом. Поджарое тело его светилось сквозь зеленоватую толщу. - Пожалуй, хватит, - он остановился. – А то возвращаться далеко. - Я могу ещё. - В другой раз, Янош. Абакумов, раскинув руки, держался на воде вольготно, как на край ванны откинулся. Барахтаясь, я подобрался ближе. - Устал? Ляг на спину, посмотри в небо. - Не-а. - Что не-а? Не устал? - Чего я в небе не видел. Я хочу смотреть на вас. Уголки его губ задрожали от смеха. - У меня что, на лбу клякса? - Может, и клякса. Я дотронулся до мокрой чёрной прядки на его виске. Он перехватил мне руку и с такой силой надавил на плечо, что я, пуская пузыри, ушёл под воду. Вынырнул, глотая воздух. - Не мельтеши, я тебя держу. – Меня перевернули на спину, поддерживая под шею и поясницу. - Чего вы… - Глазей на облака, рыженький. Облака заслонило его лицо. Солоноватые губы его жёстко прихватили мои. Язык проник в рот, задвигался во мне. От неожиданности я взбрыкнул, подняв тучу брызг, что обрушились на нас сверху. Абакумов засмеялся, но отпустил меня, только когда круги пошли перед глазами. Я с шумом втянул воздух, молотя по воде руками, и проморгался. Над нами в вышине, расправив белоснежные крылья, парила чайка. Подглядывала, зараза. Когда возвращались через парк, Абакумов вышагивал как ни в чём ни бывало, я - едва держался, чтобы не лапать его. Прохладный душ не остудил. Я горел и трясся, как в лихорадке. Тогда, в больнице, Абакумов велел мне не бежать впереди паровоза. Пора бы его паровозу уже приехать. Спальня Абакумова находилась на том же этаже, что моя гостевая, дальше по коридору. Прежде я к нему не заходил. Была не была! - Вадим… - я постучал и сунулся внутрь. – Можно? - Проходи, Янош. Абакумов лежал на кровати, голый по пояс, в руках – экран «салфетки». На полу валялось полотенце, из ванной тянуло влажным душистым ароматом. - В ногах правды нет. Садись. Он не сказал куда, и я присел на край кровати. Когда Абакумов не одёрнул, вытянулся с ним рядом. Сердце ухало в горле. Кровать была широченной, я таких прежде не видел. «Сексодром» пришло на ум бесстыжее слово, и я вспыхнул до кончиков ушей. - Что скажешь? – Абакумов отложил «салфетку» и взглянул на меня. Я проблеял что-то о погоде, планах на завтра. Мысли крутились вокруг одного и того же, и наконец я произнёс: - Всё хотел спросить. Когда ты… когда вы поняли, что, ну, в общем, того… - Предпочитаю парней? – помог он. - Ну да. - Кажется, всегда знал, - спокойно ответил Абакумов. – Помню, в детстве разглядывал репродукцию микеланджеловского Давида, и сердце так сладко замирало. Когда учился в старших классах, втрескался в кузена, что приехал погостить на каникулы. Слава богу, он не заметил, ухлёстывая за окрестными барышнями, а вот родители – да. - И что? - Многое мог бы я им предъявить, но не это. Приняли, какой есть. - Круто. Повисла тишина. На потолке горели полосы вечернего солнца. Абакумов опёрся на локоть и повернулся ко мне. - А у тебя что? - Я тоже всегда знал, только не понимал. Такое бывает? - Ещё как. - Мне лет десять было, когда старшие пацаны просветили. Мол, иногда дядя любит дядю. Я та-а-ак поразился. Подробностей недодали, я ходил и думал: интересно, чем это они занимаются после того, как поцелуются? – Я помолчал. – Никаких идей не было. Абакумов издал невнятный звук. - А теперь? - Ну, после килотонны порева, что я посмотрел, тайн уже нет. - Подковался? - Угу, теоретически. Абакумов отвернулся, спрятав лицо, затем прыснул и заржал так, что стёкла затряслись. Я обиженно глядел, как он в экстазе колотит ладонью по кровати. - Чёрт! Не сердись, Янош. Ты бываешь таким забавным. – Он вытер глаза. – В жизни столько не смеялся, как за этот месяц. Я рывком сел, таращась на него. Я-то думал, он всегда живой и падкий на веселье. Выходит, не всегда. Не со всеми. Только со мной. Дыхание перехватило, но сказал я совсем другое. - Это что, наезд? Вы… ты меня обидеть хочешь, да? -У-у-у, - Абакумов состроил козу. - Ах, так! Я подобрался к нему и прыгнул, пытаясь подмять. Абакумов тотчас скинул меня и с притворной руганью включился в возню. Мы катались по кровати, пыхтя и стараясь оказаться сверху. Абакумов явно занимался не одним лишь плаванием, и вскоре я ушёл в оборону, едва выдираясь из его захватов. Он на глазах заводился, перестал в шутку браниться, тяжёло дышал и действовал всё жёстче, валяя меня по кровати. Наконец меня уткнули носом в скомканное покрывало и надавили на плечи, не позволяя подняться. Сила словно вытекла из тела, ставшего горячим и податливым, как воск, но я всё же попробовал лягнуться. - Баста! Моя взяла. - Абакумов нажал крепче, а потом вдруг лёг на меня сверху, придавив всем своим весом матёрого лосяры. Я охнул. - Прости, - он будто опомнился. – Переборщил. Приподнялся, давая мне выбраться, но я схватил его за запястье. - Нет! Полежите на мне. - Что? - Лягте на меня. Пожалуйста. Через пару долгих мгновений он медленно опустился, вжав меня в матрас. Его тело поверх моего, бёдра между моих раздвинутых ног. Абакумов просунул руки мне под грудь и крепко меня стиснул, будто спеленав. - Как ты, Янош? - Всё хорошо, - выдавил я. Чтобы вдохнуть, надо было приподнять тяжесть его веса. Вдох с натугой, выдох. Абакумов едва заметно покачивался на мне. Вверх-вниз, вдох-выдох. Будто у нас тело одно на двоих, и дыхание – тоже на двоих. Я прикрыл в истоме глаза. Вдох-выдох. В ягодицы упёрлось твёрдое. - Довольно, - хрипло произнёс он. – Я тебя совсем придавил. Абакумов скатился с меня и, тяжело дыша, растянулся рядом. Зрачки его расширились, когда я, не медля, вскарабкался на него. - Теперь моя очередь, не всё же вам на мне валяться. - Каков шельмец! Сам ведь просил. Он схватил меня за пояс и замер, будто не зная, что делать – скинуть или нет. Горьковатый запах стал острей, в голове у меня мутилось. В это мгновение бёдра мои дёрнулись, впечатываясь в Абакумова, затем ещё раз и ещё. Это произошло так внезапно и непроизвольно, что я обомлел. - П-прости. - Всё в порядке, Янош. Я сполз с него, и вдруг забился о кровать. Возбуждение захлёстывало, подчиняя вечному ритму. - Ох, чёрт! – Я не мог остановиться. – Вадим! Вадим, ну пожалуйста!.. Абакумов вскочил и склонился надо мной. – Ш-ш, сейчас помогу. Не бойся. Мне было море по колено, я глазом не моргнул, когда он одним движением спустил с меня штаны вместе с бельём. Член выскочил колом, красный и налитой. - Ладный красавчик. А тут что? Когда он беззастенчиво схватил меня за зад, я застонал, крутясь под его руками. - Вадим, ну же! - Сейчас всё будет. Что?! Что будет? Абакумов поднял меня, усадил и, держа за пояс, прижал спиной к себе. В копчик снова упёрся твёрдый предмет, но в эту минуту собственный член заботил меня куда сильней. Не в силах больше терпеть я потянулся к нему, чтобы подрочить. - Не трожь! – Абакумов шлёпнул меня по ладони. Взял мой член в правую руку, сжал и рывком провёл снизу вверх. От одного вида смуглых длинных пальцев на моей плоти меня едва не разорвало на тысячу клочков. Бёдра сами подались навстречу, ритм внутри нарастал. Я шипел сквозь зубы, вскрикивал и выгибался дугой, наплевав, как выгляжу со стороны. Одной рукой Абакумов крепко держал меня за талию, прижимая к себе, другой – всё быстрей двигал по члену. Когда я подошёл к грани, вдруг впился мне в рот, лишая дыхания. Я замычал и что было сил толкнулся ему в кулак. Белёсые брызги разлетелись по покрывалу. - Ну что, полегчало? - Да-а-а… Я студнем растёкся в его руках, обмякнув. Абакумов, напротив, был крепкий и твёрдый. Тяжёлое дыхание его над ухом перекрывало моё. Я опомнился и завозился. - Давай… - Потянулся к резинке его брюк. - Нет! – Он перехватил мне руку. – Не надо, Янош. - Почему?! Он быстро поцеловал меня и, отстранившись, поднялся с кровати. Дверь в ванную закрылась, донёсся грохот пущенной со всей дури воды. Я ошарашено уставился на запертые створки. Чего это он?! Встал с мятой постели и навернулся, забыв про спущенные штаны. Восторг затмил непонятки. Условности отброшены, это главное. В последующие дни я пребывал на грани буйного помешательства и лез к Абакумову при каждом удобном случае. Вначале он просто отзывался, но вскоре дал себе волю и сам стал то и дело меня зажимать. Целовал, гладил, ворчал и смеялся, раздевая меня, отвешивал смачные шлепки и отдрачивал так горячо, что у меня искры из глаз сыпались. Я целовал и лапал его в ответ, но большего он по-прежнему мне не разрешал. Да и сам застрял на дрочке, а мне напрашиваться на кое-что посущественней было чуточку боязно. В конце концов, у Абакумова опыт, ему видней. Может, не надо гнать коней. Может, всему свое время. Я часто подходил к нему и дотрагивался, просто чтобы убедиться, это не сон, это взаправду, я имею право. Всякий раз когда он улыбался в ответ, я был готов рехнуться от счастья. Абакумов тоже выглядел довольным донельзя, проводил со мной всё время, когда его не отвлекали дела, и открывался, впуская в свой мир. Как-то вечером, когда после ужина мы по обыкновению валялись на его кровати, он показал мне свой семейный альбом – снимки в «салфетке». Мать, похожая на поседелую валькирию. Сёстры-близняшки в школьной форме, воспитанию которых, отойдя от бизнеса, та себя посвятила. Покойные отец и брат-наследник - разновременные копии друг друга. Абакумов пошёл в ту же масть – высокий, смуглый и тёмный, но в чертах явного сходства не было, и я почему-то испытал облегчение. Абакумов долго смотрел на их фото. - Кто бы мог подумать, - наконец сказал он. – Кто бы мог подумать, что всё переменится в один миг, для всех, навсегда. Впрочем, ты знаешь. Я вспомнил родителей – далёкие тени в памяти – и прижался к нему. Абакумов погладил меня по плечу. Молчал пустой дом, из которого он когда-то бежал, чтобы потом вернуться в разорённое гнездо и нести перед семьёй свой долг. - Что-то я тебя занудил. - Абакумов встряхнулся. – А кого ж мы пропустили-то, а? Главного члена семьи! Зёбра с края кровати мяукнула в подтверждение. В последнее время я попирал её прерогативы - отлавливал и выставлял из комнаты всякий раз, когда мы тешились с Абакумовым. Тот хохотал до упаду над моей стеснительностью перед кошкой. Абакумов открыл папку «Кошака-полосака», и следующую четверть часа мы бессовестно хихикали над фото Зёбриных поз и ужимок. Незаметно обе руки Абакумова перекочевали на мою талию и зад, и проматывать снимки пришлось мне. Я вертелся и подставлял шею под его губы, когда фото закончились. - Давай ещё чего-нибудь посмотрим, Вадим. Взгляд мой упал на папку с названием «Енотик». - Ого! У тебя был енот?! Ну-ка, ну-ка. - Янош! Не смей! Но я, открыв папку, уже щёлкнул по первой фотографии – и обмер. Светлая шевелюра, чёрные брови, серые глаза и острый подбородок. На меня, лукаво прищурясь, смотрел парень в берете, которого я когда-то видел на фото с Абакумовым в бульварной газетёнке. - Не ройся в моих файлах. – Абакумов, утратив весёлость, отобрал у меня «салфетку» и закрыл махом все «окна». - Извини… Кто это? - Друг. - Что за друг? - Ты его не знаешь. - Миленькие у тебя друзья. – Я знал, что надо было заткнуться, но не смог. Абакумов смерил меня тяжёлым взглядом. - Иди к себе, Янош. У меня есть дела. - Вадим!.. - Ты слышал, что я сказал. – Он отвернулся. Я метался по своей комнате и скрежетал зубами. Енотик!.. Он звал его Енотик! Я узнал место, где сделали снимок, - один из интерьеров дома. Беретный когда-то жил здесь. В прошлом, да. Вот только чего Абакумов так взбесился, если всё у них в прошлом?! Я постелил постель и битый час крутился под простынёй, когда дверь без стука отворилась, и в комнату вошёл Абакумов. Постояв, присел на край моей кровати, из коридора падала полоса света. - Ну, не притворяйся. Знаю, что не спишь. - Вам чего? - «Вам»? Давно ли. - Не получив ответа, он произнёс: – Я жалею, что тебя обидел. Прости меня, Янош. Сердце дрогнуло, оттаивая. - Вадим! Поцелуй меня. - Я сделаю лучше. Абакумов откинул простынь, сдёрнул мне плавки и, отведя свои космы, склонился. Когда я отдышался после небывало яркой разрядки, то изо всех сил обнял его и поцеловал, попробовав собственный терпкий вкус. Полез ему в брюки. Ну уж теперь-то… - Не надо, Янош. Меня аж затрясло. - Почему?! - Когда я ублажаю тебя – ещё туда-сюда, наоборот - будет нехорошо. - Да чем же?! Он не ответил, и меня прорвало: - В трахе, по-вашему, кто кого ублажает? Хочу знать, можно ли надеяться на что-то, кроме детской возни за гаражами. - Давай пока обождём. Идёт? - Нет! Достали эти кошки-мышки. Возьми меня! Сейчас! Ну! Я хочу! От злости я потерял тормоза, но Абакумов меня не осадил. - Ты не понимаешь, рыженький, - сказал он. – Не понимаешь, по какому тонкому льду мы идём. Он поцеловал меня и вышел, прикрыв дверь. В комнате повис полумрак. Я лежал и ничего не понимал. Твою мать! Мало мне было беретного. Что ещё у Абакумова в голове?! Я точно знал – никаких законов мы не нарушаем, так в чём дело. За раскрытым окном трещали цикады, пахло ночной росой. Волна возбуждения снова окатила меня. Да если бы Абакумов чувствовал хоть половинку моего – вломился бы сейчас в комнату, сунул носом в подушку и отодрал в хвост и в гриву. От этой картины меня подбросило. Как в ответ в коридоре раздался шорох. Я вскочил и рывком распахнул дверь. Зёбра сверкнула глазищами и, задрав хвост, потопала дальше по своим ночным кошачьим делам.