Ain't Nobody Gonna Love You Like The Devil Do

Мрак, темнота, которая горячая и живая, полная зубов и когтей. Фрэнк спотыкается, хватаясь за шею, ведь воздух вокруг стал слишком густой, словно кровь. Пахнет чем-то приторно-сладким и зловонным, будто разлагающаяся плоть. Фрэнк не знает, куда он идет или что его преследует, но знает, что бежать надо. Смех раздается в темноте, громкий, воющий и до боли знакомый. Он звучит отовсюду и ниоткуда, он злорадствующий и маниакальный, заставляющий уши звенеть. Он наматывает круги, полностью потерялся в пространстве. Он пробирается дальше, в мрак, но там ничего нет. Он понимает, что держит что-то в руках, сминая это очень сильно в пальцах, оставляя за собой запах крови. Это четки, предполагает он, чувствуя знакомые очертания креста, так что он просто продолжает бежать. Он начинает что-то видеть — проблеск грязной улыбки, изгиб скул, откуда-то знакомая форма бровей. Фрэнк видеть освещенное лицо Джерарда, который дико смеется, и он падает, падает, падает и просыпается. Он лежит парализованный, пытается восстановить дыхание. Медленно кошмар отходит. Он больше не убегает от чудовища в темноте, он в своей кровати, холодный, обиженный и одинокий. Он садится, кусая губу до крови, а потом проходит в ванную, и его рвет до полного опустошения желудка, до желчи. Он опирается лбом о сидение унитаза и с силой закрывает глаза. Его голова наполнена криками родителей, Джерардом и тем, что позволил ему Фрэнк, и это всего слишком много. Когда он пришел в себя, то поднялся на трясущихся коленях, отправляясь обратно в кровать. Его последняя мысль перед сном: если бы он не встретил Джерарда, то вчера пошел бы в церковь.

***

Когда парень снова просыпается, на улице уже утро, а будильник звенит под ухом. Он рычит и дотягивается до кнопки выключателя этого утреннего мучителя. Он поднимается медленно, осторожно, издавая тихий вздох, когда делает слишком резкое движение, от которого по всему телу проходит вспышка боли. В голове творится полный беспорядок. Он не спеша подходит к зеркалу, поднимая низ его гигантской майки, немного разворачиваясь боком. Только теперь он начал понимать, что произошедшее с ним, – не какой-то странный, пугающий сон, ведь нельзя игнорировать темно-фиолетовые отпечатки пальцев на его бедрах и жуткую боль в заднице. О чем он думал? Он практически умолял Джерарда сделать это. Блять, надо быть честным с самим собой, там не было никакого «практически». Одеться в школьную форму было не так просто, но возможно. Она придала ему возможность сконцентрироваться на том, что ему нужно, исключить лишние мысли. Он решил отправиться на поиски чего-нибудь съедобного, но одна мысль о завтраке с болью отдается в желудке, так что он решает немного поголодать. Вместо этого, он берет свой рюкзак и спускается на первый этаж.

***

Впервые молитва не вселила во Фрэнка надежду на лучшее. Он пошел в церковь, вместо школьной часовни, зная, что опоздает из-за этого, но ему все равно. Он опускается на колени с опущенной головой и закрытыми глазами, холодный камень под ногами отзывается в его голове. И он ждет. И ничего. Отец? Он делает глубокий, долгий выдох. Я знаю, что облажался, мне жаль. Мне нужна помощь. Каким-то образом, давно испробованные, избитые слова, знакомые еще с детства, не приносят облегчения. Это просто слова, соединенные вместе, будто бусы в четках. Они больше не выражают его мыслей. Он чувствует себя самонадеянным и тупым, если он нечестен сам с собой, не следовало вообще приходить сюда. Впервые он ничего не чувствует. Это будто говорить с кирпичом в стене. Фрэнк не знает, что делать. Ему кажется, что его запустили в открытый космос, маленького и беспомощного, и такого, такого одинокого. Он старается глубже дышать, держать себя под контролем. Что бы ни случалось раньше, Бог всегда был рядом с ним, настоящий и всемогущий, а сейчас он будто пропустил ступень в давно знакомой лестнице. Будто Господь отвернулся от него. Ему всегда говорили, что так и произойдет в подобном случае. Ему некого в этом винить, кроме себя. Он читает 'Отче Наш', как последний шанс к спасению, шепча это настолько громко, насколько позволяет гробовая тишина вокруг, но она будто поглощает всякий звук. Будто он в ловушке, зарыт под толщиной этой тишины. Он не может больше находиться здесь. Он встает, неуверенный на трясущихся ногах, и уходит. Посещение школы этим же утром — одно из самых ужасающих событий, которые ему приходилось переживать, и это включая тот случай, когда родители ушли гулять, а он обнаружил в своей раковине паука размером с кулак. Внутренняя паника вырвалась наружу, оставляя неприятное тянущее ощущение в желудке. Ему до сих пор больно, тело сопротивляется каждому его шагу. И вот снова, особенно сильная вспышка боли приносит ему отрывок воспоминания — хороший мальчик, непорочный, словно гребаный первый снег — ему приходится остановиться, чтобы унять эту пульсирующую боль. Он довольно сильно опоздал, так что все коридоры пустые, но каждый раз, когда кто-то проходит мимо, ему интересно, это очевидно так же, насколько это чувствуется? Может, они все могут прочесть это по его лицу, что он шлюха, что в его заднице был чужой член и что ему это понравилось. Когда он проходил мимо сестры Мэри Патрик (которой примерно сто десять лет, один глаз ослеп, а одно ухо оглохло), то понял, что задерживает дыхание. Никто его не раскусил, но от этого не легче. Страдающий от боли, испуганный и одинокий, он идет на урок. Хочется исчезнуть. Хочется вернуться назад в прошлое и все изменить. Не помогает даже то, что он постоянно проверяет телефон на новые сообщения от Джерарда, ему становится лишь хуже, когда он так ничего и не находит.

***

Размышления о том, что ему нужно, занимают долгую и мучительную неделю. Он почти ничего не ест, а непродолжительный сон приносит только ужасающие кошмары. Он разваливается на части настолько тихо, насколько может; единственное, что заставляет его держаться, — это возможность того, что люди узнают его тайну, тогда он окончательно расклеится. Он пытается ни о чем не размышлять, что ему помогает, а если он забывает тему разговора, который происходит в данный момент, ну что ж, такова цена. Четки все также лежат на прикроватной тумбочке, нетронутые и покрытые пылью. Одной ночью он обнаруживает, что лежит на кровати с распахнутыми глазами, прячась от кошмаров. Он так устал. Прости нас за грехи наши, думает он в отчаянии. Ему все равно, что от него потребуется, он сделает это, лишь бы все закончилось. И тогда внезапно к нему приходит очевидно решение всех его проблем. Ему не нужно прощение. Ему нужно наказание.

***

— Пришел за добавкой, а? — сказал Джерард, опираясь на дверной косяк с привычной ухмылкой. Фрэнк игнорирует его реплику. — Мне нужно, чтобы ты сделал мне больно, — говорит он ломающимся голосом, — блять, не знаю как. Заставь меня ответить за все это. Это будто дергает переключатель. Глаза Джерарда загораются и темнеют, он хватает Фрэнка за руку, затаскивает внутрь и закрывает за ним дверь. Как только раздался щелчок замка, он с сильной прижимает Фрэнка к стене, с силой сжав его волосы так, что у того заслезились глаза. Да, думает Фрэнк. Вот, что ему нужно. Джерард придвигается еще ближе, его бедра прижаты к паху Фрэнка, пока тот чувствует на себе его взгляд, будто это что-то материальное, голодное, и оно на его коже. — Ты сам не знаешь, чего просишь, Фрэнк, — тихо произнес он. И тут все соединяется во Фрэнке: все дерьмо, что произошло с ним, вся злость, замешательство и вина. — Я, блять, уже не ребенок! Он задыхается, в глазах застыли слезы. Джерард еще долго его не отпускает, стоя неподвижно, просто смотрит. Фрэнк очень обеспокоен той частью волос, что до сих пор оттянута рукой Джерарда. — Нет, — наконец произнес Джерард, — ты не ребенок. Пошли. Он не отпускает руки Фрэнка, а просто ведет его через заваленный коридор в гостиную. Он садится на диван, оставляя Фрэнка стоять перед ним. Его ноги широко расставлены, руки сложены, подбородок высоко поднят. Фрэнк чувствует себя открытым, голым во всей своей одежде, он дрожит. — Брюки, — говорит Джерард, — вниз. Фрэнк не думает ни секунды. Джерард пристально следит за ним своими темными глазами, как только Фрэнк дотрагивается до пряжки ремня. Он спускает брюки до бедер и поднимает взгляд. — Белье, — произносит он. Голос грубый и горячий. — Ты хочешь наказания, я, блять, тебе его устрою, как следует. Фрэнк чувствует, как к его щекам приливает кровь, стыд, а под кожей зарождается опасение, пока он тянется до края своих жалких боксеров. Когда он их снял, Джерард медленно его осмотрел, а Фрэнк представлял, что тот сейчас видит перед собой: волосы взъерошены и прилипли ко лбу, дикие глаза, небрежно свисает школьные галстук, неправильно застегнутая рубашка, мясистые бока, член, бледные бедра, грязные школьные ботинки. Он ужасен. Он позволяет Джерарду смотреть. Кровь кричит в ушах, сердце бешено стучит. — Хорошо, — сказал Джерард, — хорошо, подойди сюда. Фрэнк неловко шагает вперед, и Джерард опускает его. Парень размяк в его руках, от чего Джерард издал довольный звук, укладывая Фрэнка к себе на колени. Фрэнк весь напряжен, словно оголили каждый его нерв. Джерард пробегается пальцем по его выпирающему позвоночнику и изгибу ягодиц, от чего Фрэнк рычит. — Сделай это, — говорит он, — блять, пожалуйста, Джерард. Первый шлепок был неожиданным, резким и жгучим, и парень шатко вздохнул. Но ему хорошо. Больно, но эта боль уже съедается чувством вины внутри него. Рука Джерарда вновь падает и снова, а кожа Фрэнка уже горит и дико болит. Он шипит, когда Джерард ударил его сразу быстро и дважды, раз-два. Фрэнк скулит в диван, потому что, да, это больно. Это, блять, очень больно, но он снова начинает чувствовать себя свободным, его больше не тянет груз ошибок. Всхлип облегчения срывается с его рта, но Джерард не останавливается. — Еще, — слабо произносит Фрэнк, — еще, мне нужно… — Еще? Хочешь, чтобы я ударил тебя за то, что тебе это нравится? — Джерард сильнее шлепает его, чтобы выделить свои слова. И Фрэнк скулит. — Так, Фрэнк? Ты хочешь, чтобы я ударил тебя за то, что ты кончил с моим членом в своей заднице? И у Фрэнка встает так сильно и быстро, что кружится голова. — Что еще, м? — говорит Джерард. — За то, что блядски просил больше, когда я облизывал тебя? — Ох, черт, — Фрэнк задыхается. Ему уже совершенно не стыдно, он в беспамятстве трется о Джерарда. — За то, что хотел сильнее? За то, что шире разводил ноги, прося мой член? — Да, — стонет Фрэнк, — блять, да, за все это, ах… — Достаточно, — вдруг говорит Джерард и сбрасывает Фрэнка с коленей. Парень настолько возбужден, что даже не возражает, — на колени. Фрэнк присел, его орган ударил по его животу, оставляя след естественной смазки на рубашке. Джерард подвинулся ближе к краю так, что его бедра чуть свисали с дивана, и расстегнул молнию. Он выглядит голодным. На нем нет нижнего белья, и этот звук от того, как он достает свой член и проводит по нему рукой быстро и резко всего пару раз, до ужаса грязный и неприличный. Он недвусмысленно смотрит на Фрэнка, и тот на коленях подползает ближе. — Хороший мальчик, — мягко произносит он, а орган Фрэнка дернулся. Джерард расположил свои ладони по обеим сторонам лица Фрэнка, скрещивая пальцы на его затылке и приближая его. Фрэнк понятие не имеет, как это делается, не то чтобы думать, как это сделать хорошо. Джерард направляет его голову, трахает его рот и просто использует его, а у Фрэнка перемешиваются все мысли. Он давится каждый раз, когда член Джерарда бьет заднюю стенку его горла, но ему хорошо, очень хорошо. Он заслужил это. Он стоит на коленях на полу, его голова между ног Джерарда, член парня скользит по его языку, и он берет его. Растяжка челюсти на пределе, в самый раз. Движения Джерарда ускоряются, он ерзает и стонет, натягивая голову Фрэнка еще сильнее. Фрэнк давится и издает испуганный звук, когда Джерард долго не отпускает его, но тот не реагирует, продолжая перекрывать ему доступ воздуха. — Ты справишься, — говорит он, и Фрэнк расслабляет горло, открывая его для Джерарда. Тот вознаграждает его гортанным стоном и тут же останавливается, почти вынув полностью, и тут он кончает на язык Фрэнка, тягуче и горько. — Проглоти это, блять, давай, — хрипло произносит он, и Фрэнк подчиняется. Он закашлялся, глотка болит, сперма и слюна размазаны вокруг его рта. Он чувствует себя грязным, использованным, чертовски распутным. — Черт. Ты просто потрясающе выглядишь сейчас, — сказал Джерард сорванным голосом, — давай, ты можешь кончить. Фрэнк положил руку на себя еще до того, как Джерард успел договорить, и он кончает после трех резких взмахов. Он падает вперед, опираясь головой на колено Джерарда, пытаясь восстановить дыхание. На его руке, брюках и рубашке липкая жидкость, и ему похуй. Он свободен. Очищен. — Итак, — начал Джерард, пока Фрэнк отходил от оргазма. Тот поднял голову, — ты, наверняка, натворил что-то по-настоящему дикое. Фрэнк хотел все отрицать, но понял, что парень видит его насквозь. Он сел на пол. Его горло болит и чувствует себя использованным, а его задница так же горит: — Конечно, блять, я виновен, — тихо произносит он, — посмотри на меня, я… — Ты что, м? Был выебанным? Сосал член? Кончил от чувства боли? — Джерард откинулся на диван, сложил руки и вопросительно поднял бровь. — Да! — беспомощно сказал Фрэнк. — Это — гребаный смертный грех, все это. — Потому, что мы не женаты, или потому, что у меня есть член? Фрэнк жалко кивает: — И то, и другое. — Или, — продолжил Джерард, одаривая Фрэнка пронзительным взглядом, — потому, что тебе это понравилось? — И… — голос Фрэнка сломался. Одно дело знать это, а другое — слышать это из чьих-то уст, — и это. Я… да. — Хорошо. Значит, тебе это понравилось, тебе хотелось этого, бла-бла-бла. Было приятно, так? Тогда почему это должно быть грехом? Фрэнк прикрыл глаза. — Коринфянам, — говорит он, — глава шестая, стих тринадцатый. «Тело же не для блуда, но для Господа, и Господь для тела. Всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела.” И стих девятый. “Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники”. — О-о, да ладно тебе, — растягивая, произнес Джерард, — это — грех потому, что ты где-то это прочитал? Потому что-то кто-то сказал тебе, что это неправильно? Ты можешь лучше. — Я… где-то это прочитал? — прошипел Фрэнк. — Это Библия, Господь говорит нам… — О, Библия, черт, ну тогда это все меняет. Написана две тысячи лет назад хуй знает кем и каким количеством людей, переведена на тринадцать языков. Ты бы так же доверился инструкции к микроволновке, которая бы дошла к тебе таким же путем? Фрэнк застыл на минуту с открытым ртом. Конечно, он заметил, что Джерард не особо набожный, но это — это что-то другое. Он никогда не слышал подобных слов от кого-то. — Бог говорит нам… — повторил он, но Джерард снова его перебил. — М? Что он говорит нам, Фрэнк? Давай, просвети меня. Скажи, когда Иисус заявил, что нельзя наслаждаться, давая в зад? Фрэнк закрыл рот. Джерард поймал его, и он знает это. Иисус ничего не говорил по этому поводу, но это ничего не оправдывает. Он не помнит, как встал, но вдруг он оказался на ногах, надевая брюки и посматривая на самодовольную ухмылку Джерарда. — Знаешь что? — говорит он, его руки трясутся. — Я просто пойду. — Фрэнк. Фрэнк, подожди, — Джерард ловит его за руку, — ну, не убегай. Тебе не нужно злиться, я просто говорю тебе свою точку зрения. То, что мы оба знаем наверняка, — мы все попадем в ад. Ведь мы заслужили его, верно? Фрэнк сморщился. Основа теории Джерарда явно не верна, но он не может увидеть, что именно не так. — Все, что я пытаюсь сказать, — спокойно продолжил Джерард, мягко сжимая кисть Фрэнка, — это то, что не следует казнить себя из-за перепиха, хорошо? Это никак не связано с твоей бессмертной душой, если она у тебя не в заднице, конечно. Все прекрасно. Это естественно, дурачок. Фрэнк остановился. Джерард все же неправ, очевидно. Но: — Хм, — отвечает он, а лицо Джерарда озаряет довольная улыбка. — Подумай об этом, ладно? Обещай мне, — сказал он, отстраняясь, чтобы застегнуть джинсы, — я отвезу тебя домой.