Последний лепесток цветущей сакуры

                  Просыпался я не от света или звуков, а от боли. Она вилась тупым червем под лопатками, впивалась в поясницу, напоминая о вчерашнем коллапсе. Открыл глаза. Знакомый потолок моей комнаты, но что-то было не так. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом лечебных трав и влажной ткани. Я лежал на спине. Длинные волосы, распущенные из хвоста, прилипли к шее и вискам, мокрые от пота. Горло саднило, будто натертое песком. — Итачи, ты проснулся. Как себя чувствуешь? — голос госпожи Акиямы прозвучал рядом, мягкий, как шелк на рассвете. Повернул голову. Она сидела на татами у моей постели, ее фиолетовые волосы, обычно уложенные в сложную прическу, сегодня были просто собраны на затылке в свободный узел. Лицо казалось усталым, но взгляд был теплым, внимательным. — Не знаю, госпожа, — мой голос вышел хриплым, чужим. — Слабость. Будто все соки вытянули. — Вчера, переступив порог, ты рухнул, как подкошенный колос, — она наклонилась, и я услышал тихий плеск воды. Холодное, влажное полотенце легло на мой лоб. Мурашки пробежали по коже от контраста. — Переволновался. Сильно. Я тоже в свой первый выход чуть не лишилась чувств от страха. Это нормально. Я прикрыл глаза. Прохлада полотенца успокаивала пульсацию в висках. Мелодичный, ровный голос госпожи был бальзамом. Но за веками тут же всплыл образ: пронзительные, ночные глаза, полные презрения и… чего-то еще. Мадара Учиха. Мурашки снова побежали по спине, уже не от холода. Почему? Почему его взгляд въелся в меня так, будто выжег клеймо? Я знал — это не конец. Не последняя встреча. Аккуратно сняв остывшее полотенце, я медленно, преодолевая ноющую слабость в мышцах, приподнялся. Кости ныли. Госпожа наблюдала, ее улыбка была ободряющей, но в глубине фиалковых глаз читалась тревога. — Госпожа Акияма, — начал я, глядя на свои бледные пальцы, вцепившиеся в край простыни. — Позвольте пройтись? Воздух… здесь душно. Давит. Она задумалась на мгновение, веером из слоновой кости слегка обмахиваясь. — Хорошо, но только с Кимимаро. Одного я не отпущу, пока ты не окрепнешь окончательно. — Она поднялась с грациозной легкостью, несмотря на усталость. — Дыши глубже, Итачи. Воздух лечит. Кивнув, я смотрел, как она скользит к двери, ее белое домашнее кимоно шуршало о татами. Силы действительно понемногу возвращались, подпитываемые желанием вырваться из этой комнаты, от этих воспоминаний. Спуск по лестнице дался тяжелее, чем ожидалось. Каждая ступенька отзывалась эхом в ноющих мышцах. В прихожей, у выхода, ждал Кимимаро. Он был одет в простое кимоно цвета молодой листвы — белесое с зеленоватым отливом. Оно оттеняло его бледность, делая его похожим на лесного духа. — Итачи-сан. — он поклонился, коротко и четко. В его зеленых глазах — ни упрека, ни излишней жалости. Просто присутствие. — Здравствуй, Кими. — я попытался улыбнуться, поправляя сбившиеся пряди волос, собранные сейчас в низкий, небрежный хвост. — Прости, что вчера… напугал всех. — Все в порядке, — его ответ был предсказуемо лаконичен. Он приоткрыл тяжелую деревянную дверь. Осенний воздух хлынул внутрь, свежий, с легкой горчинкой увядания. — На улице прохладно. Взять хаори? Я взглянул на свое темно-синее кимоно. Оно было плотным, шерстяным. Теплым. — Нет, спасибо, — покачал головой, выходя под серое небо. Ветер, игривый и прохладный, тут же обвил шею, запутался в волосах. Я вдохнул полной грудью. Кимимаро молча последовал, руки спрятаны в рукава, его легкая улыбка была едва заметна. — Кстати, Кими, — начал я, шагая по гладким камням садовой дорожки к воротам, — где Саске? Не слышно его болтовни. — Он с тетушкой Аризу на рыноке. Запасы пополняют. — Кимимаро поравнялся со мной, когда мы вышли за пределы ухоженной территории дома Акиямы на пыльную городскую улицу. — Ох, только бы тетушка его не придушила по дороге за очередную выходку, — представил я картину — Саске, наверняка что-то натворившего, и разъяренную Аризу. Улыбка вернулась, теплая и настоящая. — Итачи-сан, — Кимимаро нарушил тишину, которая повисла между нами. Его голос был тише обычного. — Вас что-то беспокоит? Не только слабость. Я замедлил шаг. Улыбка растаяла. Его вопрос, прямой и точный, как укол иглой, попал в незащищенное место. Беспокойство? Оно всегда было фоном — за Саске, за его будущее в этом доме, где он был не учеником, а… чем? Но сейчас к нему примешивалось что-то новое, смутное, связанное с вчерашним взглядом, с ощущением собственной уязвимости. — Любого человека что-нибудь гложет, Кими, — ответил я задумчиво, глядя на свои гэта, стучавшие по камням. — Я не каменный. Мы шли молча. Городской гул — крики торговцев, скрип повозок, смех — обволакивал нас. И вдруг — резкий, неприятный запах. Табак, дешевый, едкий, смешанный с перегаром и чем-то приторно-сладким. Я поморщился, инстинктивно повернув голову к источнику. Невзрачное здание цвета запекшейся крови. Над входом — два красных фонаря. Туда сновали мужчины — купцы, самураи попроще, подвыпившие ремесленники. Публичный дом. «Алая Луна», если судить по покосившейся вывеске. Кимимаро тоже бросил беглый, безразличный взгляд. Внезапно входная дверь с грохотом распахнулась. Оттуда вывалилась, спотыкаясь, фигура. Длинные, грязновато-белокурые волосы, часть которых была собрана в небрежный высокий хвост, падали на лицо. Парень пошатывался, едва держась на ногах, отчаянно пытаясь откинуть пряди. Когда ему это удалось, и он, запрокинув голову, сделал глоток воздуха, я замер. — Дейдара? — имя сорвалось с губ шепотом, скорее удивления, чем вопроса. Дейдара Тсукури. Один из самых одаренных учеников Школы Изящных Искусств. Тот, чья игра на сямисене заставляла замирать сердца, чьи танцы были полетом. Тот, кто холодно говорил: «Искусство — товар». Он плюхнулся на грязный уступ у входа, опершись головой о стену. — Дей? — подошел ближе, пригнувшись. Его лицо было бледным, под глазами — густые синяки усталости. — Это ты? — А? Чего? — он резко дернул головой, фокусируя мутный взгляд. Голубые глаза, когда-то яркие и насмешливые, были тусклыми. — О, встреча, ммм! Итачи, ты ли это? Не ожидал. — Да, это я, — я протянул руку, стараясь не показать охватившего меня сожаления. — Как ты? — Как видишь, ммм, — он хрипло усмехнулся, ухватившись за мою руку. Его пальцы были липкими. — На высоте. Лучше всех. — Он поднялся, все еще покачиваясь. Его черное кимоно болталось, сползая с одного худого плеча, обнажая синяки и царапины. Пояс был кое-как завязан узлом вперед, ноги босые в пыли. От него несло перегаром, табаком и дешевыми духами. Но больше всего поражала его натянутая, почти истерическая бодрость. — О, Кимимаро! Привет, ммм! — он заметил моего спутника. — Красиво живете! Признавайтесь, нашли себе богатых данна? Или пока только кокетничаете? — Госпожа Акияма говорит, нам еще рано, — ответил я тихо, автоматически придерживая его за локоть, когда он пошатнулся. — А мне не нужны никакие данна, ммм! — Дейдара громко заявил, махнув свободной рукой. Ее движение было резким, неуклюжим. — Я сам выбираю! Кого хочу, того и… ммм… принимаю. И платят хорошо. Вот оно, настоящее искусство! Вечное! Приносящее удовольствие и звонкую монету! — его голос сорвался на хрип. Я смотрел на него, на эту пародию на прежнего дерзкого, талантливого Дейдару, и сожаление сдавило горло комом. Что сказать? — Ладно, мне пора, ммм! Работа! — он вдруг легко вырвал руку, его сила была неожиданной. — Загляну как-нибудь! Поболтаем! Он шаркнул босыми ногами и исчез в темном проеме «Алой Луны». Я стоял, впиваясь взглядом в захлопнувшуюся дверь. Грусть. Горечь. И странное чувство вины, будто я предал его, выбрав другой путь. В школе мы не были друзьями, но были… соратниками по странному цеху. Знаком причины, толкнувшей его на это дно, я не был. Но знал: эта показная удаль, этот натянутый оптимизм — лишь маска. Чтобы не сойти с ума. Чтобы скрыть стыд и отчаяние. Мы все — птицы в золотых клетках. Только решетки у всех разные. Моя казалась прочнее, чище. Но была ли свобода в ней большей? Я бросил взгляд на Кимимаро, шедшего рядом с безупречной осанкой, его лицо было спокойным, как поверхность лесного озера. Что видел он за своими зелеными глазами? — Итачи-сан, — его голос вернул меня. — Скоро дом. Хотите еще пройтись? — Нет, — ответил я тихо, подставляя лицо новому, более сильному порыву ветра. Он нес прохладу и запах приближающегося вечера. — Пойдем домой. Не стоит тревожить госпожу. У ворот нашего дома стояла знакомая черная повозка. Гости. Сердце екнуло. Сняв обувь в прихожей, я быстрыми шагами направился к гостевой комнате. Дверь была приоткрыта, пропуская обрывки разговора. Я и Кимимаро опустились на колени у порога. — Госпожа Акияма, это Итачи и Кимимаро. Позволите войти? — я вложил в голос всю возможную легкость, заглушая внезапное внутреннее напряжение. — А, вот и мои сокровища! — послышался теплый голос госпожи. — Входите! Я раздвинул дверь и сразу, не глядя на присутствующих, склонился в низком поклоне. Кимимаро последовал моему примеру. — Минэко, твои ученики — образец учтивости и прекрасного воспитания, — произнес знакомый баритон Хаширамы Сенджу. — Всегда приятно видеть. — Благодарю, господин, — ответила госпожа. По легкому шуршанию шелка я понял, что она ответила поклоном. — И я бесконечно рада видеть вас, вашего брата и вашего друга снова. Такие гости — редкость и честь для нашего скромного дома. Я поднял голову. Хаширама сидел рядом с госпожой, излучая привычное добродушие. Рядом с ним — его брат, Тобирама Сенджу, с лицом, высеченным из льда, и малиновыми глазами, бесстрастно наблюдающими за происходящим. И третий… Он стоял спиной, у окна, руки скрещены на груди, мощный силуэт резко вырисовывался на фоне угасающего света. Мадара Учиха. — Дорогая Минэко, — Хаширама весело повернулся ко мне, — один из твоих птенцов вчера изрядно повеселил меня! Еще никто не осмеливался так… игриво общаться с моим другом Мадарой! — Наш Итачи обладает особым даром, господин, — госпожа раскрыла веер, ее взгляд скользнул по мне, потом по Кимимаро с материнской гордостью. — А Кимимаро — тихий драгоценный камень нашего дома. — Не сомневаюсь, Минэко! — Хаширама обернулся к фигуре у окна. — Мадара! Иди сюда, хватит в окно пялиться! — У меня нет желания тратить время на пустые посиделки с этими… людьми, — голос Учихи был низким, безразличным. Он медленно повернулся. Его взгляд, как вчера, был скользящим, оценивающим, полным скрытой насмешки. — Дела поважнее есть. — Боги, ну и упрямец! Сам же говорил, что тебе нужно временное пристанище! — Хаширама снова обратился к госпоже. — Дорогая Минэко, не найдется ли у тебя свободной комнатки? Видишь ли, мой дом сейчас… в лесах. Реконструкция. Сам я живу за городом, а моему другу оттуда каждый день в город — путь неблизкий. Отели на несколько месяцев… сами понимаете, не вариант. — Если просите вы, господин Сенджу, — госпожа Акияма улыбнулась, веер замер у ее губ, — то для такого почетного гостя у меня найдется прекрасная комната на втором этаже. Будет чувствовать себя уютно, не сомневайтесь. — Вот и славно! Благодарю, Минэко! — Хаширама сиял. Мой взгляд нашел Мадару. На его лице не дрогнул ни один мускул. Глаза, те самые, ночные с кровавыми прожилками, были полуприкрыты. Бесстрастие статуи.                   Вечер опустился на город густой, бархатной синевой. Улицы освещали лишь редкие фонари у ворот, отбрасывающие дрожащие желтые круги. Я стоял у окна в комнате Кимимаро, прислонившись лбом к прохладному дереву рамы. Наша комната. Теперь временно — его, моего брата и моя. За окном изредка проезжали черные тени повозок, последние прохожие спешили домой. Тихий район погружался в сон. Дверь бесшумно открылась. Вошел Кимимаро, его шаги были беззвучны, как у кошки. За ним, как ураган, ворвался Саске, еще не сонный, полный энергии. — Прости за неудобство, Кими, — я виновато улыбнулся. Переселение из-за внезапного постояльца казалось мне грубым вторжением в его пространство. — Все в порядке, Итачи-сан, — он едва заметно улыбнулся, уже расстилая второе постельное место на полу. — Вы никогда меня не обременяли. — Брат! — Саске подскочил ко мне. — А ты научишь меня играть на сямисене? Вот как ты! — Научу, — я потрепал его по темным волосам, таким похожим на мои. — Но завтра. Сейчас — спать. Кими уже постелил. — я легко щелкнул его по лбу. Он надул щеки, изображая обиду, и неохотно поплелся к своему татами. Детство. Оно еще теплилось в нем, несмотря на все. Сам я спать не хотел. Тревога за Саске, слова госпожи, присутствие Мадары под одной крышей — все это вихрем крутилось в голове. Накинув поверх кимоно легкий хаори, я вышел в коридор. Тишина дома была звенящей. Прошел мимо комнаты Аризу — за дверью тихо похрапывало. У двери госпожи Акиямы — щель света. Я прислушался, потом тихо откашлялся. — Госпожа? Позволите войти? — Да, Итачи, входи, — голос был усталым, но теплым. Я вошел и прикрыл дверь. Она сидела перед большим зеркалом в простом белом ночном кимоно, ее фиолетовые волосы, распущенные, струились водопадом по спине. В руках она перебирала флакончики с маслами. Запах жасмина и сандала висел в воздухе. — Госпожа, — я опустился на колени на некотором расстоянии, сложив руки на коленях. — Можно задать вопрос? О Саске, — увидев ее кивок, я глубоко вдохнул, — ему уже пятнадцать. Когда мне было столько, вы отправили меня в школу. Он растет… но вы смотрите сквозь него. Почему? — Итачи… Итачи, — она произнесла мое имя на выдохе, капнув масло на запястье. Запах усилился. — Откровенно? Мы покупали только тебя, но женщина, родившая тебя, сказала — вас нельзя разлучать. Мы взяли вас обоих. Уже тогда, по ее словам, по ее глазам… я поняла. Саске никогда не сможет быть моим учеником. Не по рождению, нет. По духу. По складу. — Я понимаю, — мои пальцы вцепились в ткань хаори. — Что его ждет? — Все зависит от тебя, Итачи. Ты это знаешь. — она начала втирать масло в кожу, не глядя на меня. Потом подняла глаза. Они были печальны, но тверды. — Звучит жестоко, но этот дом кормлю я. Да, было бы легче, если б вы оба приносили доход, но я не чудовище. Я не выброшу твоего брата на улицу. Он взрослеет и его потребности растут. Взять его в ученики я не могу. Оставить слугой… это уже неуважение к тебе, к твоему статусу. — она устало вздохнула, встала и подошла ко мне. Ее движения были плавными, но тяжесть решения висела в воздухе. — Когда Саске станет совершеннолетним… он станет ойран. — Что? — слово ударило, как пощечина. Глаза расширились. Кровь отхлынула от лица. — Нет! Госпожа, нет! Это же… — Итачи! — ее голос стал резче, веер в ее руке сжался. — Это не приют! Право жить здесь имеют только гейши. Не ниже. Я делаю для вас больше, чем должна. Ты сам это видишь. — она присела передо мной, ее рука коснулась моей щеки. Запах сандала и жасмина стал удушающим. — Этот мир… он жесток. Кто знает это лучше тебя? Я закрыл глаза. Мир поплыл. Я понимал ее логику, ее расчет, ее милость. Но принять? Отдать Саске в мир продажной ласки? Нет. Это слово горело на языке. Но что я мог предложить взамен? Ничего. Абсолютное ничтожество. Я встал. Поклон был глубже обычного, почти до пола. Без слов. Развернулся и вышел. Быстро. Пока не сдавили рыдания. Коридор поглотил меня темнотой. Мысли путались, спотыкаясь о каменную правду. Я не видел ничего перед собой, только мрак и будущее брата, окрашенное в цвета «Алой Луны». Не видел темную фигуру, замершую в тени у поворота коридора, пока не врезался в нее плечом. Твердое, как скала. — Снова ты? — знакомый голос, низкий и раздраженный, прозвучал прямо над ухом. — Ваш дом настолько тесен, что мне приходится прижиматься к стенам, чтобы пропустить тебя? — Прошу прощения, господин! — я отпрянул, автоматически склоняясь в поклоне, руки прижаты к бедрам. Голос дрожал. — Моя вина. Я не смотрел… Я поднял взгляд. Мадара Учиха смотрел на меня сверху вниз. В полумраке его лицо было скульптурно-бесстрастным, но глаза… Они горели. Холодным, изучающим пламенем, которое, казалось, проникало сквозь кожу, сквозь кости, видя ту боль и беспомощность, что клокотали внутри. Он молча смерил меня этим взглядом — долгим, невыносимо тяжелым. Потом, не сказав ни слова, шагнул в сторону и пошел дальше, к выходу во двор, его черный силуэт растворился в темноте. Я остался стоять посреди пустого коридора. Холод пола проникал сквозь тонкие таби. Там, где прошла его тень, казалось, остался след — обжигающий холод и невысказанный вызов. И над всем этим — тень золотой клетки для Саске, ставшая вдруг невыносимо тяжелой.