Последний лепесток цветущей сакуры

                  Тишина сада была звенящей. Я сидел на холодной каменной скамье под сенью сакуры, чьи ветви уже отяжелели от осени, а не цветов. Пальцы сами находили струны сямисена, извлекая мелодию, странную и пронзительную — отражение моей души. Прошла неделя. Семь дней, как слова госпожи Акиямы о судьбе Саске висели во мне каменной гирей. Несколько ярко-оранжевых листьев, словно угадав мой настрой, сорвались с ветки и плавно опустились мне на колени. Песнь оборвалась на полуслове. Я смотрел на них, на эти умирающие язычки пламени. Их время кончилось. Они падали, чтобы дать место новому циклу. Жестокая поэзия природы. Вечер спускался сизыми сумерками, окутывая сад прохладным покрывалом. Я отложил инструмент на скамью. Глубокий, беззвучный вздох. Небо было затянуто плотной пеленой туч, беззвездным и тяжелым. Прохладный ветерок, игравший прядями моих распущенных волос, не мог сдуть главную мысль, въевшуюся в сознание. Саске. Мой свет, моя мука. Я понимал Минэко. Ее милосердие, растянутое до предела, ее холодный расчет. Но принять? Отдать его в руки тех, кто торгует не искусством, а плотью? Нет. Если б только я мог… отправить его куда-то далеко. Туда, где его не коснется тень этого дома, этого проклятого золотого мира. Мысль прервало легкое шуршание крыльев. Почтовая птица — крупный, сизо-голубой голубь, непохожий на местных, — плавно опустилась на специальный деревянный насест у садовых ворот. Издалека. Я встал, кутаясь в тонкое кимоно от внезапного порыва ветра, и подошел. Птица смотрела на меня черными бусинами глаз. Письмо. Без опечатывающей ленты, без знака секретности. Значит, не тайна дома. Насыпав зерна в глиняную миску, я осторожно снял крошечный цилиндрик с ноги голубя. Госпожи Акиямы не было — она уехала по делам еще до полудня, вернется лишь под утро. Значит, письмо — Аризу. Я направился в дом. — Итачи-сан? — Кимимаро встретил меня в прихожей, его зеленые глаза, всегда такие проницательные, сейчас были полны тихой тревоги. Он стоял в дверном проеме, бледный, как лунный свет. — Вы все это время в саду? В такой холод? — Да, — я попытался улыбнуться, снимая гэта. — Отрабатывал новый пассаж. Кими, где тетушка? — Наверху, — он кивнул в сторону лестницы, но взгляд его уперся куда-то в пространство за моим плечом, в пустоту. В последние дни он был словно призрак — замкнутый, уходящий в себя по ночам, днем отстраненный. Я ловил его взгляд, заданный в окно, полный невысказанной тоски. Я ждал, когда он заговорит. Но сейчас не время. — Итачи-сан? — он окликнул меня, когда я уже поднимался. Я остановился. — Вы… уверены в том, что задумали? Сердце екнуло. Он знал. Чувствовал. Я встретил его взгляд и коротко кивнул. Без слов. Он понял. Его лицо не дрогнуло, лишь тень скользнула в глубине зеленых озер. Он молча развернулся и растворился в полумраке гостиной. Наверху, в коридоре, стояла Аризу. Она отчитывала Саске за что-то, но в голосе ее не было привычной строгости, лишь глубокая усталость. Саске слушал, опустив голову, но в его позе читалось знакомое непослушание. — Тетушка, — окликнул я тихо, чтобы не потревожить тишину гостевой комнаты напротив. Дверь была прикрыта, но я чувствовал — за ней следят. — А, Итачи, — она обернулась. Лицо было изможденным. — Этот сорванец… настоящий ураган. — Если б он не был таким, вам было бы скучно, — я улыбнулся, и какая-то тень ушла из ее глаз, смягчив черты. — Пожалуй, ты прав, — она потрепала Саске по темным волосам. — Люблю его именно таким. Озорником. — Тетушка, пришло письмо. Без ленты. Отдаленного происхождения. Так как госпожи нет… — я протянул маленький сверток. Аризу взяла его ловкими, привыкшими к работе руками. Быстро развернула, глаза пробежали по строчкам. И я увидел, как меняется ее лицо. Сначала недоумение, потом тревога, нарастающая, как прилив, и наконец — испуг. Беспомощный, леденящий. Она дочитала. Бумага дрогнула в ее пальцах. Она опустила руку, уставившись в стену, будто не видя ничего вокруг. Бледность покрыла ее лицо. — Тетушка? — осторожно коснулся я ее плеча. — Что случилось? Она вздрогнула, как от толчка. — А? — ее голос был хриплым. — Это… это письмо. Моей матери. Из родной деревни. — Она сделала усилие, чтобы улыбнуться, но получилось криво. — Я ведь здесь, чтобы работать. Чтобы посылать им деньги. Мама… мама пишет. Сестра. Больна. Очень. Дышит с трудом. Местные лекари говорят… что дни ее сочтены. Мама просит… просит приехать. Помочь. Или… проститься. — голос сорвался. Она закрыла глаза, сжав письмо. — Не знаю… отпустит ли меня госпожа. Надолго… Слова застряли у меня в горле. Что сказать? Чем утешить? Я просто шагнул вперед и обнял ее. Она дрожала. И в этот момент, краем глаза, я уловил движение в щели гостевой двери напротив. Темный, пристальный взгляд. Мадара. Свидетелем чужой боли.                   Ночь была глухой и беззвездной. Сон не шел. А потом — знакомый скрип колес, стук копыт по мокрой мостовой под окном. Повозка остановилась у ворот. Я приподнял уголок сёдзи. Темная фигура госпожи Акиямы вышла из кареты, ее силуэт скользнул к дому. Через мгновение — звук открывающейся двери внизу. Решение созрело мгновенно. Накинув поверх ночной рубахи темное хаори, я вышел в коридор. Тишина дома была гулкой. Я притаился у лестницы, слушая. — С возвращением, госпожа Акияма, — голос Аризу, сдавленный, но старающийся быть ровным. — Я дома, — ответ Минэко. Усталый, но с привычной теплой ноткой. — Аризу, чай в мою комнату, пожалуйста. Я переоденусь. — Сейчас, госпожа. — быстрые шаги на кухню. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мысль, зародившаяся после письма, окрепла. Шанс. Минута. Я бесшумно спустился, прижимаясь к стене. Дождался, когда Аризу выйдет из комнаты госпожи с пустым подносом, и перехватил ее на кухне, схватив за локоть. Она ахнула, но не вскрикнула. — Итачи?! — прошептала она, широко раскрыв глаза. — Что ты… не спишь? — Тетушка, — голос мой звучал хрипло, но твердо. Я смотрел ей прямо в глаза. — Помогите. Возьмите Саске с собой. — Что?! — она отшатнулась, как от удара. — Ты с ума сошел?! Ты понимаешь, о чем просишь?! — Понимаю каждое слово, — я сжал ее руку. — Знаю, что ставлю под удар вас, его, себя. Но вы знаете, что ждет Саске через три года! — я видел, как ее взгляд дрогнул, опустился. — И вы знаете, куда уезжала госпожа сегодня! Не притворяйтесь, что не понимаете! — Я понимаю, Итачи! — ее шепот стал резким, отчаянным. — Но даже если я возьму его… Минэко узнает! И если мы будем далеко… весь гнев обрушится на тебя! Ты это осознаешь?! — Осознаю, — я не отвел взгляда. — И готов. Сделаю все. Лишь бы он был свободен. Лишь бы не… — И как?! — она вырвала руку, сжимая виски. — Как я его выведу? В мешке? Под плащом? — Завтра, — тихий голос раздался из дверного проема. Кимимаро стоял там, белый, как привидение, в лунном свете из окна. — Я еду с госпожой на торжество. Постараюсь задержать ее. Настолько, насколько смогу. — Кими?! — Аризу ахнула, глядя на него. — И ты… тоже? — Да, — он просто кивнул. Его зеленые глаза были непроницаемы, как лесная глушь. Аризу закрыла лицо руками, потом медленно опустила их. Взгляд ее был измученным, но решительным. — Хорошо, — выдохнула она. — Я возьму его. Но будьте готовы. После этого… я не смогу вернуться. Никогда. И гнев Минэко… — она не договорила. — Берегите себя. Оба. Мы поклонились ей. Благодарность и горечь смешались в одном жесте.

***

                  Гребень скользил по белым, как первый снег, волосам Кимимаро. Я смотрел на его отражение в зеркале. Глаза опущены, лицо — маска спокойствия. Лишь тонкая линия алой сурьмы подчеркивала глубину взгляда. Две киноварные точки на лбу — немые знаки его прошлого. Светло-серое кимоно, цвета утреннего тумана, делало его еще более хрупким и неземным. — Ты снова в своих мыслях, Кими, — тихо сказал я, закрепляя в его волосах шпильку с нежно-розовыми фарфоровыми цветами, чьи лепестки дрожали при каждом движении. — Просто продумываю… как задержать госпожу сегодня, — он ответил, но я почувствовал ложь. В его голосе было что-то еще. Глубокая, личная тревога, не связанная с нашим планом. — Прости, что втягиваю тебя в это, — я отошел, закончив. — Я сам вызвался, Итачи-сан, — он встал, поправил складки кимоно. Взгляд скользнул по отражению — призрачный юноша в одеждах искусства. — Спасибо за помощь. — легкий, почти невесомый поклон. Мы спустились. В прихожей пахло воском и напряженным ожиданием. За порогом ждала повозка, а рядом — госпожа Акияма. Ее кимоно — ярко-алый шелк, как капля крови на сером камне дня. Она улыбнулась нам, улыбкой хозяйки, ведущей своих лучших актеров на сцену, и шагнула к карете. — Удачи вам, Итачи-сан, — шепот Кимимаро был едва слышен, но я уловил в нем что-то… прощальное. Он последовал за Минэко, его белая голова мелькнула в темном проеме повозки. Я поднял лицо к небу. Тучи сгустились, стали свинцовыми. Громовой раскат, глухой и мощный, прокатился по небу, и тут же на лицо упали первые тяжелые, ледяные капли. Странное чувство — пустота и предчувствие беды — сжало сердце. Я уже повернулся к дому, как тень перекрыла свет. — Господин Учиха, — я автоматически склонился в поклоне, пытаясь обойти его. — Думаешь, сможешь вечно нести этот крест? — его голос, низкий и лишенный интонаций, остановил меня, как удар плети. Я замер, глядя, как капли дождя разбиваются о каменные плиты, образуя мгновенные, хрупкие короны. — Жертвовать собой ради других. Думаешь, не наступит день, когда оглянешься назад и поймешь, что зря сломал свою жизнь? Я не сразу ответил. Дождь усиливался, пропитывая ткань кимоно холодом, которого я не чувствовал. Только эту ледяную тяжесть внутри. — Неважно, — мой голос прозвучал тихо, но четко сквозь шум дождя. Я повернулся к нему. Он стоял ко мне спиной, руки скрещены на груди, неподвижный, как изваяние под потоками воды. — Пожалею я потом или нет. Важно то, что я могу сделать сейчас. — Я и не сомневался, — в его голосе прозвучала короткая, сухая усмешка. — Наивность — твоя отличительная черта. Тишина повисла между нами, наполненная только ревом ветра, гулом грома и монотонным стуком дождя о землю и крыши. Я смотрел на его спину, на мокрые черные волосы, прилипшие к шее. Он не шевелился. Потом резко провел рукой по лицу, сгоняя воду, и шагнул прочь, к воротам, не оглядываясь. Знак — разговор окончен. Я стоял, пока его фигура не растворилась в серой пелене ливня за поворотом. Одежда промокла насквозь, ледяная тяжесть прилипла к коже, но внутри было лишь онемение и всепоглощающее чувство безысходности. — Итачи! Да где ты?! — взволнованный голос Аризу вырвал меня из ступора. Она выбежала под навес крыльца, размахивая зонтом. — Совсем рехнулся? Под ливнем стоишь! Быстро в дом! Не хватало еще болезни на мои плечи! — Тетушка, вы всегда слишком переживаете, — я натянул улыбку, переступая порог. — А ты всегда слишком много улыбаешься, прикидываясь невинным, — она ткнула пальцем в воздух, но в глазах светилась тревога, смешанная с усталой нежностью. — Вещи Саске собраны. Повозка… через час. Я кивнул и почти бегом поднялся наверх. Нужно было переодеться. Пока скидывал мокрое кимоно, думал, как сказать. Как объяснить мальчику, что его вырывают из привычного мира, отправляя в неизвестность. Без меня. Впервые в жизни. Саске сидел в комнате Кими, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна. Смотрел на потоки воды, стекающие по стеклу. — Саске, — позвал я тише, чем хотел. — Брат! — он обернулся, лицо озарилось радостной улыбкой. — Ты пришел! Ты же обещал научить меня той мелодии! На сямисене! — Прости, Саске, — голос мой дрогнул. Я подошел, опускаясь перед ним на колени. — Этому… научит тебя тетушка Аризу. — Почему? — щеки надулись, в глазах — обида и непонимание. — Потому что… тебе нужно уехать с ней. Ненадолго. В ее деревню. — я взял его маленькие руки в свои. Холодные. — Но я не хочу! Без тебя! — капризная нотка, но под ней — настоящий страх. — Саске, послушай, — я смотрел ему в глаза, ища слова. Как объяснить о грядущем рабстве его тела? О жестокости мира? — Я… приеду позже. Обещаю. Но сейчас… ты должен быть храбрым. Послушным. Разве я когда-нибудь просил тебя сделать что-то плохое? Что могло бы тебе навредить? Он молча покачал головой, губы подрагивали. — Вот видишь. И сейчас — это нужно. Тетушка Аризу… она строгая, да. Но она любит тебя. Очень. — я притянул его к себе, обнял так крепко, как будто хотел вобрать в себя, спрятать от всего мира. Его маленькое тельце прижалось ко мне. В груди что-то рвалось на части, горячая волна подкатила к горлу. — Она будет заботиться о тебе. Как… как мама. — Хорошо, брат, — его шепот был еле слышен, доверчивый. Он поверил. Поверил в мое «позже». Мы так и сидели, обнявшись, пока гул колес и фырканье лошади не донеслись с улицы. Время истекло. Осталось только взять его за руку и вывести из этого дома, из этой жизни, в другую. Где нет меня. Но есть шанс стать настоящим мужчиной. Не игрушка для чужих желаний. Я верил в Аризу. В ее жесткую, но бесконечную любовь. Я не помнил, как мы спустились. Как стояли у открытых дверей. Дождь хлестал, создавая завесу из серебряных нитей. Аризу уже держала в руках большой красный зонт. Саске сжал мою ладонь изо всех сил. Я мягко высвободил ее, поднял руку и привычно, с нежностью, щелкнул его по лбу. — Не пиши писем, Саске, — улыбка на моем лице была самой широкой, самой светлой за эти дни. Голос не дрогнул. — И не скучай. Я скоро приеду. — Хорошо! — он улыбнулся в ответ, доверчиво и ярко. — Я буду ждать! — Пора, — Аризу взяла его руку, твердо. Она переступила порог, но остановилась, обернулась. Ее темные глаза блестели на мокром от дождя лице. Слезы? Или просто вода? Но улыбка была теплой, бесконечно усталой и бесконечно любящей. — Береги себя, Итачи. И Кими… скажи ему… я буду скучать и вспоминать. Обязательно ешьте! Я поклонился ей. Низко. До земли. Благодарность, прощание, извинение — все в этом молчаливом жесте. Она кивнула, развернулась и увела Саске под красным куполом зонта к ждущей повозке. Дверца захлопнулась. Колеса тронулись, зашлепали по мокрой земле. Я стоял на пороге. Дождь хлестал мне в лицо, смешиваясь с тем, что наконец прорвалось наружу. Горячие, соленые потоки текли по щекам, смывая маску улыбки. Боль внутри была острой, режущей, как нож. Боль от лжи самому дорогому человеку. От прощания. От неизвестности. Повозка свернула за угол и исчезла. Остался только шум дождя и разрывающее сердце эхо «брат».