Последний лепесток цветущей сакуры

                  Я лежал на прохладном татами, взгляд прикован к темным балкам потолка, где плясали тени от угасающего светильника. Мысли, как осенние листья, кружились в голове — беспокойные, предчувствующие. Скоро должна вернуться госпожа Акияма. «С Кими все ли в порядке?» — пронеслось эхом в тишине. Я прикрыл веки, впитывая гулкую пустоту дома — эту особую тишину, что оседает пылью на ширмах и давит на виски. И вдруг — вкрадчиво, а потом все явственнее — донесся стук копыт о замерзшую землю и дробный, нервный перестук колес повозки по неровному камню. Я вскочил с татами, движения отточенные, автоматические. Поправил складки простого серого кимоно, сгладил невидимые морщинки на душе. Быстрым, бесшумным шагом спустился вниз. Присел на колени у входной двери, спиной прямо, ладони на бедрах. Волна тревожного ожидания подкатила к горлу, горячая и горькая. Я прикусил нижнюю губу до боли, вытесняя все чувства, оставляя на лице лишь ледяную маску безразличия — ту, что оттачивал годами. Скрип ворот, резкий, как крик вороны. Я раздвинул тяжелые двери, не вставая, склонив голову в почтительном поклоне. — С возвращением, госпожа Акияма, — произнес я ровно, кожей спины ощущая пронзительный, оценивающий взгляд Минэко. Ответа не последовало. Лишь сухой щелчок сложенного веера, шуршание шелка и мягкий стук сброшенной обуви. Ее шаги, легкие и властные, удалялись вглубь дома, в сторону ее покоев. Я поднял глаза, взгляд скользнул вслед уходящей фигуре, а затем перевелся на Кимимаро, застывшего на пороге, бледного, как осенняя луна. — Кими? — шепотом спросил я, поднимаясь. Осенний ветерок, резкий и колючий, ворвался в прихожую, заставляя вздрогнуть. — Как ты? — Вроде бы… нормально, — так же тихо ответил он, снимая гэта с застывшими пальцами. Переступил порог, словно перешагивая невидимую черту. — Пришлось… показать себя не с лучшей стороны. Чтобы задержать госпожу. — Что же ты сделал? — Взгляд мой уловил глубокую усталость в его глазах цвета молодого фисташкового ореха. — Разлил… горячий чай. Прямо на клиента, — слабая, вымученная улыбка тронула его губы. Я ощутил легкое потрясение. — Удивлен, — признался я. Такой дерзости от всегда сдержанного Кимимаро я не ожидал. Наш шепот разорвал резкий, металлический звон колокольчика — призыв из покоев госпожи. Мы обменялись быстрым взглядом и поплыли по холодным коридорам, как призраки, к ее двери. Встали на колени на полированном дереве, ожидая. — Войдите, — прозвучал из-за двери голос, отточенный, как клинок. Я раздвинул панели, пропуская вперед Кимимаро, затем вошел сам, плотно закрыв дверь за спиной. Снова опустились на колени перед женщиной. Она сидела перед огромным зеркалом в раме из черного лака, снимая с высоко уложенных волос изящные шпильки. Свет лампы играл на ее бледной коже, подчеркивая высокие скулы. Последняя шпилька со звоном упала на лаковую подставку. Она встряхнула головой, и водопад светло-фиолетовых волос хлынул на плечи, оголенные домашним кимоно глубокого индиго. Раскрыла веер с росписью летящих журавлей и повернулась к нам, лицо — загадочная маска. — Итак, мои цветы, — начала она, медленно обмахиваясь. Веер шелестел, как сухие листья. Рядом с зеркалом стояли крошечные флакончики с благовониями, их терпкий, пудровый аромат висел в воздухе. — Кимимаро. Сегодняшнюю твою… неуклюжесть я прощаю. В первый и последний раз. Повторится — пеняй на себя. — пауза. Веер замер. — Скоро твой мидзуагэ. Но перед этим… ты исполнишь танец. На частном собрании. Для избранных… очень состоятельных гостей. Краем глаза я уловил, как руки Кимимаро, сложенные на коленях, дрогнули — мелкая, едва заметная дрожь, мгновенно подавленная. Он что-то скрывает. — Понял, госпожа, — голос его был ровен, как поверхность пруда перед грозой. — Теперь ты, Итачи. — Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на меня. Губы растянулись в подобие улыбки. — Нашла для твоего брата… достойного покровителя. Человека влиятельного. Готов взять Саске, несмотря на его… необученность. — она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Заплатит щедро. Контракт подписан — о неприкосновенности и заботе. Гарантии. — Госпожа Акияма, я… — я собрался с духом, но слова застряли в горле. Их заглушил оглушительный, зловещий грохот со стороны сада! Звук падающего груза, треск ломающегося дерева, звон разбитого фарфора. — Что это?! — голос Минэко взвизгнул от раздражения. — Идите! Немедленно! Мы кивнули, почти синхронно вскочили и выбежали в прихожую. Я, не тратя времени на обувь, босыми ногами по холодным камням двора устремился к воротам. Сердце колотилось где-то в горле. Распахнул тяжелые створки, выглянул в осеннюю темень. Повернул голову направо — и замер. У подножия каменной ограды, в ворохе опавшей листвы цвета ржавчины и крови, лежала фигура. Громкий, хриплый кашель раздирал тишину. Я прищурился, вглядываясь. Бледная, почти белая шевелюра… — Дейдара? — вырвалось у меня, голос дрогнул от неожиданности. Я бросился к нему, опустился на колени в холодную листву. — Что с тобой? — помог ему приподняться, усаживая спиной к воротам. Кими подоспел, его лицо было искажено ужасом. Снова закашлялся — и струйка алой крови вытекла из уголка его губ, растеклась по подбородку, капнула на засохшие листья под ним, образовав мрачное пятно. Я судорожно вытащил из складок кимоно шелковый платок — белый, как первый снег, — и стал стирать кровь с его бледного, осунувшегося лица. — Итачи, да… — хрипло прошептал Дей, его голубые глаза, тусклые, но все еще дерзкие, сфокусировались на мне. Он с усилием поднял руку, ладонь легла на мое плечо, холодная и липкая. — Заглянул… в гости, ммм… — Дейдара, что случилось? — спросил я, чувствуя, как крупная дрожь бьет меня изнутри, холод проникает в кости. — Я? Всего лишь… очередная жертва… этого… прекрасного искусства, ммм… — он усмехнулся, и на губах снова выступила алая пена. — Все мы… приносим жертву… ради чего-то… Не так ли, Итачи? Кимимаро? — его взгляд скользнул к моему другу, стоявшему как вкопанный. — О чем ты? — тихо спросил Кими, машинально откидывая прядь бледных волос с лица Дейдары. — Мы все… в конце… останемся одни… — голос его ослабевал, становился шелестящим, как сухая листва. — В полном… одиночестве… Оно давит на виски… гнетет… заставляет гнить… изнутри, да… — Новый приступ кашля сотряс его, кровь хлынула ручьем. Он откинул голову на холодный камень, устремив взгляд в черное, беззвездное небо. Улыбка — странная, отрешенная и в то же время торжествующая — застыла на его губах. — Все, кто вошел… в это искусство… все… без исключения… умрут в одиночестве… А такие, как я… умрут, как… бездомные псы… на чужих порогах… — он сделал судорожный вдох. — Но… я не могу… ненавидеть его… Это искусство… Оно… мимолетно… Прекрасно… Я хочу… снова… и снова… окунуться в него… с головой… — Голос оборвался. Шепот затих. Он сидел неподвижно, опершись о камень, глаза, широко открытые, смотрели в вечность, а на застывшем лице все еще играла та непостижимая улыбка. — Дейдара… — прошептал я, и в горле встал ком. Боль, тупая и ноющая, разлилась по груди, сжала сердце. Я протянул дрожащую руку и осторожно, с бесконечной печалью, закрыл его веки. Навсегда.

***

                  На следующее утро я стоял у ворот. Место, где ночью сидел Дейдара, было пусто. Осеннее солнце, бледное и холодное, освещало лишь темное, почти черное пятно на камнях и пожухлой траве — след его последней жертвы искусству. Ночью, после того, как жизнь покинула тело Дея, появилась госпожа. Она бросила беглый, брезгливый взгляд на мертвое тело юдзё низшего ранга — тех, кого она презирала пуще грязи. Раздраженно фыркнула, словно отгоняя муху: — Мусор. Слова повисли в воздухе, как приговор. «Мы все в конце останемся одни… в полном одиночестве… которое давит на виски и заставляет гнить изнутри…» — эхом отозвалось в моей голове, заставив прикрыть глаза. Холодный ветер пронизывал тонкое кимоно. Я не был близок с Дейдарой, но потеря оставила во рту вкус пепла. В школе он был ураганом — буйным, неудержимым, харизматичным до дерзости, и при этом — одним из самых искусных. Столько вопросов осталось без ответа… Столько слов неназванных… — Итачи-сан, вас требует госпожа Акияма. — за спиной возник Кими, его голос был глух. — Иду, — коротко ответил я и, не оглядываясь, пошел в дом, ощущая на себе его тяжелый, полный сочувствия взгляд. Я стоял на коленях в кабинете Минэко. Она восседала на подушках, изящно куря из длинной серебряной курительной трубки. Дымок, терпкий и сладковатый, вился к потолку. На ней было простое кимоно цвета осеннего неба, бледно-голубое, а волосы цвета вереска свободным водопадом ниспадали на хрупкие плечи, обнаженные небрежно сдвинутым воротом. — Вчерашний… инцидент… помешал нам завершить беседу, — начала она, выдыхая колечко дыма. Голос был ровен, но в глазах — сталь. — Повторю. Для твоего брата найден превосходный покровитель. Человек влиятельный, щедрый. Он… — Госпожа Акияма. — я поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Она замерла, трубка на мгновение остановилась у губ — никто не смел ее перебивать. — Простите мою дерзость, но… покровитель брату не нужен. Моего младшего брата… больше нет в этом доме. — Что… ты сказал? — Она произнесла слова медленно, отчеканивая каждый слог. Я видел, как в ее глазах закипает черная ярость, пелена гнева застилает зрачки. Она медленно, как хищница, начала подниматься. — Я сказал, что моего брата больше нет в этом доме. Вы его больше никогда не увидите, — произнес я четко, спокойно, глядя на нее с тем самым безразличием, которому она меня научила. — Как ты… посмел… — она зашипела, подступая ко мне, ее фигура казалась вдруг огромной в полумраке комнаты. Острый конец ее веера врезался мне под подбородок, задирая голову. — Итачи… ты забыл свое место? Забыл, кто перед тобой?! — Я приму любое наказание, — мой голос звучал ровно, как поверхность замерзшего пруда. — И ни о чем не жалею. — Любое? — ее губы искривились в жестокой усмешке. Она выпрямилась во весь рост, глядя на меня сверху вниз, как на букашку. — Хорошо. Ты навсегда останешься в этом доме. Тебе запрещено покидать его пределы. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ты будешь здесь. До последнего своего вздоха. Ты будешь один. Вечно один. — она сделала паузу, наслаждаясь звучанием приговора. — Исчезни. Я молча склонил голову в последнем поклоне, поднялся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре стоял Кимимаро, его глаза были огромны от ужаса и жалости. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я лишь едва заметно покачал головой и слабо улыбнулся ему — успокаивающе, обреченно. Дойдя до нашей комнаты, я упал на татами, как подкошенный. Усталость, тяжелая и липкая, как смола, накрыла с головой. Я погрузился в черную бездну сна.                   Я проснулся от пронизывающего холода. Приоткрыл глаза. Кимимаро стоял у открытого окна, руки глубоко запрятаны в широкие рукава кимоно. Его силуэт вырисовывался на фоне чернильно-синего, усыпанного звездами неба. Я поднялся, подошел к нему, встал рядом. Холодный осенний воздух обжигал лицо. — Кими, о чем задумался? — спросил я тихо, следуя его взгляду в бездну ночи. — Итачи-сан… — он не сразу ответил, его голос был тих, как шелест падающего листа. — Вы… когда-нибудь любили? По-настоящему? Вопрос застал врасплох. Я задумался, глядя на мерцающие вдали огоньки города. — Любил… брата. Тетушку Аризу. Тебя, мой друг, — ответил я искренне. — О другой любви… не ведаю. Наверное… потому что не встречал такого человека. — Понятно, — он прикрыл глаза, словно пряча боль. — А ты… — я повернулся к нему, — значит, встретил? Он медленно открыл глаза. В их фисташковой глубине светилась сложная смесь страха, надежды и невыносимой тоски. — Возможно, — прошептал он. — И это… взаимно? — спросил я осторожно. — Скорее да… чем нет, — он отвел взгляд. — Он… один из тех, кто будет на аукционе. И… возможно, он выиграет. Он очень богат. Радость за друга, теплая и чистая, вспыхнула во мне, на миг отогнав осенний холод. — Это же прекрасно, Кими. Быть рядом с тем, к кому тянется душа. Даже просто испытывать симпатию… — я искренне улыбнулся ему. — Да, — он попытался улыбнуться в ответ, но улыбка получилась печальной. Он посмотрел на меня, и в его глазах была глубокая благодарность. — Спасибо вам, Итачи-сан. Вы… научили меня многому. Я промолчал. Не было смысла спорить о том, что именно он открыл для меня столько дверей в этом жестоком мире. Сколько раз его рука поддержки спасала меня. Я не знал, как отплатить ему за все. Но чувствовал — этот день близок. А пока мы просто стояли плечом к плечу у холодного окна, глядя в осеннюю ночь, такую бесконечную и такую одинокую.

***

                  Первый снег выпал неожиданно, за одну ночь окутав мир хрупким, девственным саваном. Я высунул руку в распахнутое окно. Холодные, кристальные звездочки падали на ладонь, мгновенно тая, оставляя влажные следы. Улыбнувшись этой мимолетной красоте, как дитя, я закрыл окно, отгородившись от мороза. Сегодня был день аукциона. День танца Кимимаро. Горечь сдавила горло — я не увижу его выступления. Не увижу, как он парит, воплощая само искусство. Наказание — железный обруч на моей жизни. Я мог лишь ждать в ледяной тишине дома, когда вернутся госпожа и Кими. После его откровения о чувствах я понял всю глубину последних месяцев. Гейша не может любить. Он — живая картина, звучащая поэма, мимолетное видение. Чувства — табу. Искусство лишь пробуждает их в других, само же остается бесстрастным. Слова Дейдары обрели новый, жуткий смысл. Он лишь хотел почувствовать себя Искусством. Мгновенно, ярко, без оков. Чтобы чувство было мимолетным, как полет бабочки, не укореняясь, не разрушая суть. И ему это удалось. Он сгорел, но остался собой. Вспомнил, как в школе он называл меня «лепестком сакуры». Говорил, моя жизнь — как ее цветение. Угасает, но возрождается. Я так и не понял его до конца, но был благодарен за ту искру соперничества, за редкие моменты почти-дружбы в этом аду. Он был самым живым, самым неукротимым, кого я знал. Мысли прервал знакомый звук открывающихся ворот внизу. Я спустился, встречая госпожу. Она сияла — глаза горели холодным торжеством, губы растянуты в победной улыбке. За ней шел Кимимаро. Его лицо было каменной маской, но в глазах — бездонное море сломанных надежд. Ужасающая пустота. — С возвращением, — поклонился я. — Да, мы дома! — Минэко бросила торжествующий взгляд на Кимимаро. — Мы сорвали куш! Твой танец был… божественен. А тот, кто выиграл тебя… ты не представляешь, как тебе повезло! — она махнула рукой в сторону Кими, даже не глядя на него. — Наверх. Отдыхай. Завтра твой мидзуагэ. Ты должен сиять. Не дожидаясь ответа, она уплыла в свои покои, напевая победную мелодию. — Кими? — осторожно коснулся его руки. Она была ледяной. Взгляд его скользнул по мне, не видя. — Пойдем. Помогу переодеться. — я взял его за руку и повел вверх по лестнице, словно вел слепого. Он шел покорно, как марионетка с оборванными нитями, взгляд устремлен в пустоту. Но едва мы переступили порог нашей комнаты, силы оставили его. Он рухнул на колени. И тогда тишину разорвали беззвучные рыдания. Слезы текли по его лицу, оставляя блестящие дорожки на белой коже, разделяя его на части. — Итачи-сан… — его голос был хриплым шепотом, полным невыносимой боли. — Это… оказалось больнее… чем я думал. — Что случилось? — я опустился рядом, положил руку на его содрогающееся плечо. — Он… не смог, — выдохнул Кими, сжимая кулаки. — Там был… другой. Тот, кто перебил… выиграл. — Расскажи мне, Кими, — мягко попросил я. Он поднял на меня заплаканные глаза. — Итачи-сан… Тот, кого я… к кому… — он сглотнул ком в горле. — Это был Тобирама. Младший брат… покровителя Минэко. — мои глаза непроизвольно расширились. — Но на аукционе… был и друг старшего Сенджу. Там был… Учиха Мадара. — имя прозвучало, как удар гонга. — Они спорили… сражались деньгами… И… господин Учиха… выиграл. Я замер. Воздух словно вымер. В комнате стало тихо, лишь слышалось прерывистое дыхание Кими. — Я видел… его взгляд, Итачи-сан, — прошептал он, и голос его сорвался. — Тобирамы. Он был… раздавлен. Полон извинений… которых не мог высказать. Я… не хочу завтрашнего дня. Не хочу! Он бросился ко мне, обхватив руками, как утопающий хватается за соломинку. Его тело сотрясали беззвучные рыдания. Я обнял его, гладя по волосам, шепча бессвязные слова утешения, зная их бесполезность. Сколько прошло времени — не знаю. Но постепенно рыдания стихли, дыхание выровнялось. Он уснул, изможденный горем, прямо у меня на коленях. Я осторожно перенес его на татами, укрыл. Подошел к низкому письменному столику. Присел на колени. Достал лист тонкой, почти прозрачной бамбуковой бумаги, черную тушь, кисть с тончайшим кончиком. Свет лампы дрожал на столе. Я писал. Каждый иероглиф ложился на бумагу с холодной решимостью. Письмо долга. Письмо расплаты. Письмо освобождения. Для него. Закончив, я осторожно свернул лист, перевязал его узкой алой лентой — знак тайны и неотложности. Бросил последний взгляд на спящего Кимимаро. Его лицо в свете лампы казалось хрупким, как фарфор. Я тихо вышел, спустился во внутренний дворик, к клеткам с почтовыми голубями. Воздух обжигал легкие. Выбрал самого быстрого, сизого, с блестящими глазами. Прикрепил к его тонкой лапке свиток с алой лентой. Открыл клетку. Подбросил птицу в холодную ночь. Она взмыла в черное небо, растворившись в мгновение. Я смотрел ей вслед, не чувствуя холода. В груди горело. День, когда я отдам свой долг другу, настал. Цена была ясна. И я был готов. Готов к вечной осени в этих стенах. Ради его весны.