Последний лепесток цветущей сакуры

                  Холодное утро застыло в хрустальной тишине. Я стоял в саду, где ветви деревьев, одетые инеем, тянулись к бледно-жемчужному небу, словно застывшие чернильные мазки на свитке. Воздух был острым и чистым, каждое дыхание оставляло облачко пара, тающее в морозной синеве. Я ждал. Ждал вестника. Сердце стучало мерно, но гулко – отсчитывая последние часы свободы. Внизу спали госпожа Акияма и Кимимаро. Я же провел ночь в немом диалоге с тенями прошлого и хрупким планом будущего. И вот он – силуэт в небе. Серо-белый голубь, словно ожившая снежинка, спустился с высоты, плавно опустившись на специальную подставку из темного дерева. Его крылья шелестели, как шелк, а глухое воркованье нарушило утреннюю тишину – единственный живой звук в замерзшем мире. Я подсыпал ему зерен. С дрожащими от холода пальцами отвязал крошечный сверток. Внутри – желтоватый свиток и маленький флакон из темного стекла, холодный на ощупь. Развернув свиток, я вдохнул воздух, пахнущий снегом и надеждой, и погрузился в строки: «Итачи. Письмо твое – нежданный вихрь среди зимнего затишья. Успел ты вовремя. Как голубь нашел путь к моей обители? Тайна, но не суть. Дело. Содержимое флакона – «Тихий Сон Павлина». Без вкуса, без запаха. Пять часов беспробудного забытья. Не спрашивай о путях его обретения. Сердце мое согрето мыслью, что Кимимаро-кун обретет свободу рукою твоей. Уверен ли ты? На закате солнца Кимимаро-кун покинет проклятый порог со мной. Клятву даю: он будет свободен. Никогда более рабом не станет. Удачи, Итачи. Знаешь, от кого.» Я погладил гладкое перышко на груди голубя – прощальный жест – и подбросил его в ледяное небо. Он растворился в жемчужной дымке рассвета. Дело за малым. В доме царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под босыми ногами. Я остановился у двери Кими, взгляд невольно скользнул к соседней комнате – покоям Учихи Мадары. Пустота там зияла, как незажившая рана. Господин исчез после нашего последнего разговора. Но ненадолго, предчувствовало сердце. Сжав в ладони холодный флакон, я вошел. – Кими, – шепотом позвал я, опускаясь на колени у его ложа. – Проснись. Он повернулся, приоткрыв глаза цвета молодого бамбука, затуманенные сном. – Итачи-сан? Что… случилось? – Мне нужна твоя помощь, – голос мой был тих, но тверд. – И обещание. Обещай ответить «да». Он сел, сонно поправляя простыню, доверчивый, как дитя. – Постараюсь… – Ты отдал мне столько света во тьме этого дома, – я начал рвать свиток отправителя на мелкие клочки, уничтожая улику. – Сегодня я отдам долг. Вместо тебя на мидзуагэ пойду я. А ты… покинешь эти стены с человеком, чьей чести доверяю. – он открыл рот для возражения, но я остановил его жестом. – Не спорь. Слушай. «Тихий Сон Павлина» – в этом флаконе. Я волью его в чай госпоже. Через несколько часов ты добавишь еще капель. Она проспит до завтра, не помня ничего. – Итачи-сан! – в его глазах вспыхнул ужас. – Это безумие! Вы себя под нож кладете! – Кимимаро Кагуя, – голос мой обрел стальную строгость. – Я старше. Право отказать – не твое. Я знаю цену. И плачу ее добровольно. – я положил руку на его макушку, ощущая шелковистость белых волос. – Обещай лишь одно. Будь счастлив. Забудь дорогу сюда. Начни жизнь заново. И… навести Саске. Вместо меня. Слезы, как жемчужины, покатились по его щекам. Он кивнул, не в силах говорить, похожий на потерянного ребенка, а не на изысканного гейшу. Я погладил его по голове, встал и подошел к лаковому шкафчику. Открыл. Внутри лежала длинная белая коробка, обтянутая шелком. Сняв крышку, я провел пальцами по ткани внутри. Кимоно. Ослепительно-белое, из шелка высшего качества, словно сотканное из лунного света. По нему струился причудливый узор: величественное дерево сакуры, вышитое нитями чистого золота и серебра, ветви которого, казалось, дышали, переплетаясь с иероглифами долголетия и удачи. Символ невинности, обреченной на жертву. Я взглянул на плачущего Кими, и мир сузился до точки. Пришло время.

***

                  – Госпожа Акияма, позвольте войти? – голос мой звучал непривычно ровно в тишине ее покоев. Я держал поднос: черная лакированная чашка с дымящимся чаем – сосудом судьбы. – Входи. Она сидела перед зеркалом в кимоно цвета утреннего тумана, расчесывая длинные фиолетовые волосы гребнем из слоновой кости. Отражение ее было спокойно, прекрасно и безжалостно. Я поставил чашку на низкий столик рядом и опустился на колени. Аромат дорогих благовоний висел в воздухе – сандал и что-то неуловимо горькое. – Кими готовится? – ее голос был мелодичным, как звон ветра в колокольчиках. – Да, госпожа. Скоро приступлю к его прическе для… торжества. – я следил за каждым ее движением. Она кивнула, благосклонная, взяла чашку изящными пальцами. Поднесла к губам. Подула. Сделал крошечный глоток. Я затаил дыхание. Время замедлилось. Она поставила чашку. Моргнула. Еще раз. Веки ее дрогнули. – Итачи… иди готовь Кими. Скоро выезжать… а я… – она встала, пошатнувшись. Сделала шаг к двери. И вдруг тело ее обмякло, как шелковая кукла. Я поймал ее на лету, легкую и хрупкую. Ее дыхание стало глубоким, ровным, дыханием куклы в стеклянном гробу. – Простите, госпожа, – шепнул я в безмолвные волосы. – Во имя свободы. Кимимаро помогал мне облачаться молча, его пальцы дрожали. Белое кимоно легло на плечи, холодное и тяжелое, как снежный саван. Широкий оби ярко-алого шелка, цвета первой крови, затянули на талии – последний пояс, последняя граница. Волосы собрали в высокий хвост, стянутый алой лентой. В них вонзилась золотая канзаши – шпилька в виде цветущей сливы, с которой свисали крошечные хрустальные лотосы, звенящие при каждом движении, как слезы. Я подошел к зеркалу. Отражение было прекрасным и чужим. На лице, под слоем ослепительно белой осиро-пудры, проступили тени усталости, легли чуть глубже морщинки у глаз – следы бессонных ночей и невидимых битв. Кистью, тонкой как паучья ножка, я провел по верхнему веку алую линию – последний штрих маски, превращающей человека в жертвенное искусство. Глаза в обрамлении черных ресниц горели темным огнем решимости и скорби. – Итачи-сан, может… – начал Кими, голос его предательски дрогнул. – Поздно менять токоному, где стоит цветок, – я приложил палец к его губам, ощущая их дрожь. – Не забудь о каплях. Закопать флакон в саду, где цветет старая слива. Жди его. – я накинул амигасу – бамбуковую шляпу с широкими полями и густой белой вуалью, скрывающей лицо. Тень пала на мир. – Обещание помнишь? Он поклонился глубоко, до земли, и в поклоне этом была вся его благодарность, боль и прощание. - Спасибо, Итачи-сан. Я кивнул, не в силах говорить. Высокие гэта застучали по деревянному полу, отмеряя последние шаги по знакомым коридорам. У крыльца ждала крытая повозка, запряженная темной лошадью. Дверца захлопнулась. Колеса тронулись. Дом Акиямы, моя золоченая клетка, поплыл назад, растворяясь в утреннем тумане и падающем снегу. Я смотрел в крошечное окошко на мелькающие фонари, праздничные украшения на домах. Скоро Праздник зимы. Где-то там, за стенами домов, семьи собирались за столами, полными яств, лица сияли смехом и любовью. Я закрыл глаза, представив тепло очага, голос Саске, улыбку тети Аризы… Мираж счастья, который я покупал ценою своей свободы. Час спустя повозка остановилась у невысокого, но изысканного дома. У входа, как безмолвные тени, ждали женщины-тени в серых однотонных кимоно. Я вышел, скользящей походкой гейши, вуаль скрывала лицо. Одна из теней раздвинула тяжелую дверь с резными панелями. Поклон. Я вошел. Длинный коридор, освещенный редкими бумажными фонарями, вел вглубь. Воздух пах кедром и старыми свитками. В конце – раздвижные двери. Их бесшумно открыли. Я переступил порог. Комната была погружена в полумрак. Лишь одна толстая восковая свеча горела в центре, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены, затянутые золотистой тканью. И он стоял там. Учиха Мадара. Высокий, как темная сосна. Руки скрещены на груди. Глаза – бездонные колодцы ночи с едва тлеющими угольками красного в глубине – впивались в меня сквозь вуаль. Его взгляд был тяжел, как свинец. – Как я и предполагал, – его голос, низкий и ровный, нарушил тишину, как камень, упавший в замерзшее озеро. – Ты из породы тех, кто готов сгореть, лишь бы осветить путь другому. Глупец. – Возможно, – я снял амигасу. Вуаль упала. Мой взгляд утонул в его бездне. – Возможно, я просто не знаю иного пути. – Путь самоуничтожения, – он усмехнулся, коротко и беззвучно. Обходя меня медленно, как хищник, он встал сзади. Его тепло, его присутствие обожгло спину сквозь шелк. – Бессмысленный и бесплодный. – Но это мой выбор, – я не отводил взгляда, глядя на него через плечо. – И я не жалею. Вряд ли человеку вашего ранга интересен диалог с… вещью, купленной на потеху. Я – лишь способ убить время. – пауза. Воздух наэлектризовало. – Вы ведь знали, господин Учиха. Знаете, почему Тобирама-сама бился за этот лот так отчаянно. Не ради престижа. – Знание – власть, Итачи, – он шагнул ближе. Его дыхание коснулось моей шеи. – Я не позволил младшему Сенджу получить желаемое просто так. Игра стоила свеч. – Что и требовалось доказать, – я повернул голову к свече, к ее дрожащему пламени. – Превосходство – ваша единственная цель. Сам «товар» вам безразличен. Так закончим этот маскарад. Миры наши слишком далеки. – я почувствовал, как ослабляется узел моего оби сзади. Шелк с тихим шорохом пополз вниз. Горячее дыхание Мадары обожгло кожу у основания шеи. Сердце бешено забилось, сжимаясь в ледяной ком. Любовь? Нет. Это было что-то иное. Древнее, как земля, и опасное, как обнаженный клинок. Необходимость. Притяжение полюсов. В эту ночь мы были нужны друг другу, как пламени нужен воздух, как падению – земля. Как одинокому страннику – призрак тепла в ледяной пустыне.

***

                  Я переступил порог дома Акиямы на рассвете. Воздух был прозрачен и хрустально-холоден. Туман, как призрачное молоко, медленно таял в первых лучах солнца. «Я дома» – прошептали губы в пустоту. Шаги мои были легки и беззвучны, как у призрака. Надо было сменить одеяние, стереть макияж. Оставался час до пробуждения госпожи. Комната… была пуста. На полу лежало одно татами. Рядом, брошенная небрежно, как забытая слеза, – любимая золотая шпилька Кимимаро в виде хризантемы. Я поднял ее. Металл был холодным. Улыбка тронула мои губы – горькая и светлая одновременно. Он спасен. План сработал. Проснувшись после… действа, я обнаружил пустую комнату. Он ушел, не оглядываясь. Исчез, как ночной ветер. Я был почти рад. Смотреть в те бездонные, полные вечного недовольства и пресыщения глаза после той ночи… было бы невыносимо. Я облачился в простое серое кимоно – одеяние слуги, тени. Дорогое белое одеяние, пропахшее благовониями и… им, я спрятал на дно шкафа – саван по прошлой жизни. Стереть густую осиро и алую подводку было легко. Труднее было стереть следы усталости, дрожь в руках и странное тепло, все еще жившее на коже там, где касались его пальцы. Я сжал кулаки, гоня прочь навязчивые воспоминания. Время. Госпожа Акияма лежала бледная, как лунный свет на снегу. Я помог ей сесть. Она зажмурилась, потом беспомощно моргала, пытаясь сфокусировать взгляд. – Итачи… что… что со мной? – голос ее был слаб, как шепот сухого листа. – Сильное переутомление, госпожа, – мой голос звучал ровно, как поверхность озера. Я взял ее холодную руку. – Вы упали вчера вечером в обморок. Спали беспокойно. Я не отходил. – Голова… раскалывается… Ничего не помню… – она прижала пальцы к вискам. Вдруг ее глаза расширились от ужаса. – Кими! Мидзуагэ! Как?.. – Все прошло прекрасно, госпожа, – я улыбнулся, и в улыбке этой не было лжи. – Кимимаро достойно прошел обряд взросления. Теперь он переступил порог дома своего господина. – я поправил ее одеяло. – Он будет учить других вашим искусствам, госпожа. Нести свет вашей школы. Как вы учили его. На ее изможденном лице, среди теней боли и растерянности, медленно, как первый луч солнца из-за туч, проступила улыбка. Искренняя. Радостная. – Я… рада, – прошептала она, и в этом шепоте была капля былого величия, капля счастья матери, отпустившей дитя. Я улыбнулся в ответ, обнимая ее хрупкие плечи, глядя в окно на ослепительно белый, чистый снег, покрывающий сад. Свобода одного. Вечное заточение другого. Цена была заплачена. Игра сыграна. Осталось лишь дышать. Шаг за шагом. По пути, усыпанному пеплом и алой нитью судьбы.