Ляськин-масяськин

– Платон Александрович? – Чего тебе, Варлахин? – За вами вот уже пятнадцать минут следит ребенок. Уваров поднял глаза от стопки бумаг, что лежали на его пластиковом столике в саду в «Мире Грез», и посмотрел в указанном секретарем направлении. У него рот открылся от изумления, потому что с горки, на которой игрались детишки, ему махал Сева Давыдов. Уваров не придумал ничего лучше, чем помахать мальчику в ответ, выглядев при этом шокированным и заторможенным. Сева улыбнулся – Уваров заметил это даже с такого дальнего расстояния. Маленький Давыдов был похож на ангела: солнце подсвечивало его светлые волосы, они отливали серебром, а белые штаны и футболка завершали сей чистый и невинный образ. Уваров хотел подняться и подойти к Севе, но вовремя остановился: если Сева здесь, значит, неподалеку должен был быть и Давыдов-старший. Нет, с ним пересекаться Платону не хотелось. Он вспомнил «радушную» беседу на кухне Давыдова, и не собирался вновь повторить ее уже здесь, среди малолетних свидетелей. К тому же ему необходимо было посмотреть кое-какие бумаги; не просто так он взял работу с собой, закончив с осмотром территории. Однако Платону не терпелось поговорить с Севой: этот мальчик ему очень импонировал, а его невинность и чистота умиляли. Посему, забыв о том, что где-то неподалеку рыщет Давыдов, Платон направился к горке. Завидев его, Сева съехал с нее и побежал к нему навстречу. Платон понять не мог, чем он так понравился мальчику. Вид у ребенка был такой, будто он бежит навстречу Деду Морозу, который несет мешок с подарками для него одного. Или, как будто он увидел своего папу… Платон улыбнулся, вспомнив, что Сева собирался сделать из него второго папу. Он был бы не против, если бы у него был такой сын, как Сева. С такими же умными голубыми глазами и с ямочкой на левой щеке. Платон вновь вспомнил тот вечер на кухне отца мальчика. Когда Давыдов разозлился, у него тоже появилась ямочка. «Давыдов с сыном очень похожи, только вот у Севы светлые волосы. Интересно, а что случилось с его мамой? Почему он так отчаянно хочет найти своему отцу не жену, а именно мужа?» – думал Платон. Платон не ожидал, что Сева кинется к нему обниматься, поэтому, когда мальчик обнял его за ноги (какой же он маленький!), Уваров оторопел и неуклюже размахивал руками в разные стороны, будто пугало огородное. У него совершенно не было опыта общения с детьми. Из четырех сыновей Александра Уварова Платон был самым младшим. Он появился на свет поздно, поэтому, когда достиг того же возраста, что и Давыдов-младший, братья Платона уже закончили университеты и даже работали. Отец не обращал на младшего сына внимание. Платон рос одиноким и замкнутым, но очень любознательным мальчиком. Ему нравилось рисовать – у ребенка определенно был талант на этой стезе, – а еще Платон много читал. Но его отца не очень-то интересовали успехи сына в учебе. Платон сразу понял, еще в детстве, что отцу он, собственно, не нужен, поэтому даже не старался привлечь его внимание. Он относился к такому типу людей, которым чужды любые проявления нежности. Его заботило лишь то, что можно выжать из людей и их способностей и как использовать их, чтобы достичь своих целей. Собственные дети для него были инструментом, который в будущем он хотел использовать. Платону вполне неплохо жилось и без отцовской любви и ласки, и без внимания старших братьев. Номинально они у него были, а на деле же трое старших не знали даже, когда у младшего день рождения. А вот Платон знал, когда у них дни рождения, да и то только потому, что у него была отменная память на числа и, запомнив один раз, забыть это он уже не мог, как бы ни старался. Становясь старше, Платон учился общаться с людьми, управлять ими, и вот тут-то его отец и обратил на сына внимание. Он заметил в нем тот нужный стержень, который отсутствовал в старших сыновьях – те совершенно ничего не понимали в строительном бизнесе, но до жути хотели его заполучить. А вот Платон все отлично понимал, более того, ему это было интересно. Тогда Уваров-старший, недолго думая, передал бразды правления компанией в руки младшего сына, надеясь использовать его способности по максимуму. Платон с удовольствием принялся за работу, и не потому, что он хотел угодить отцу – отец, как таковой, его не интересовал; они и общались-то холодно и вежливо, совершенно не по семейному, – а потому, что его интересовало строительство в целом, и он был уверен в своих силах и способностях, в том, что сможет расширить бизнес отца. Так оно и вышло. Вот уже полтора года Уваров пытался уговорить Давыдова на реорганизацию путем объединения их компаний: маленькой строительной фирме Давыдова это пошло бы только на пользу, ведь Уваров предлагал сотрудничество на весьма выгодных условиях, но Давыдов был упрям и горд и совершенно не хотел, как он сам говорил, «быть под командованием такого человека, как вы». Уваров, как человек привыкший убеждать и склонять к себе любого, раз за разом терпел поражение, потому что его конкурент был неизменен в своем решении, что еще больше распаляло Платона. Ему нравились принципиальность и стойкость мужчины – очень важные качества, если хочешь в дальнейшем сотрудничать с человеком. А теперь он симпатизировал и сыну Давыдова, потому что эти единственные качества, которые нравились Платону в Севином папе, передались и самому мальчику. Но в отличие от Севы, который был доброжелателен и открыт, его папаша был злобной гремучей змеей. Правда Давыдов, напротив, называл змеей Платона, но тот не обижался на такое сравнение, потому что змея – очень хитрая тварь, и Уваров надеялся, что хитрость имеется и в нем тоже, потому что не собирался отказываться от надежды уговорить Давыдова подписать нужный, по сути, для них обоих контракт. Злобный делец, сидящий внутри него, шептал, что нужно использовать мальчика в своих делах, но Платон его не слушал. Во-первых, Уваров тоже принципиален, его принцип – действовать самостоятельно, без влияния сторонних факторов. Ну, а во-вторых, ему хочется, чтобы Давыдов сам согласился. Это, в какой-то степени, было испытанием на прочность самого Давыдова, потому что Платон мог ждать столько, сколько понадобится. Что-что, а ожидать он умел. – Я скучал по вам, дядя Платон, – тем временем произнес Сева. Платон вспомнил, как Сева обнял его тогда, в прихожей, когда вышел проводить до дверей. У него совершенно не было опыта общения с детьми: с своими многочисленными племянниками и племянницами он ни разу не виделся, как, собственно, и с их родителями. Платону нравился Сева, и его искренность очень цепляла мужчину. Дети не умеют лукавить, а такой малыш, как Сева, и подавно. Весь восторг был написан у мальчика на лице. Платон старался вспомнить себя в Севином возрасте – он был совершенно не таким: молчаливый, угрюмый книжный червь. Платон чисто интуитивно чувствовал, что нужно делать. Он погладил Севу по светлым волосам. Они были нежнее шелка. – Как ты здесь оказался, малыш? «Опять он задает глупые вопросы», – подумал Сева. – В моем классе карантин – у всех ребят грипп, а я не заболел. Папа устроил на работе выходной, и мы поехали сюда. Здесь такие клёвые аттракционы, дядя Платон. Платону было очень приятно, что Сева оценил его детище. «Мир Грез» был важным проектом для Уварова не только потому, что предназначался для детей, а это само по себе очень ответственное мероприятие, но и потому, что дети были для него чем-то нереальным: они рядом, но ты совершенно не знаешь, что с ними делать, но хочешь, чтобы на их лицах появились улыбки. Однако с Севой этой неловкости он практически не ощущал. – Хорошо, что тебе нравится. Я рад. – Пойдемте, – мальчик взял его за палец и потащил в сторону чертова колеса, на котором детям можно было кататься исключительно в сопровождении взрослых. – Папа будет рад вас видеть. Мы договорились с ним встретиться вон у того аттракциона. Платон притормозил радостный запал Севы, резко остановившись. – Сева, вряд ли твой папа… – Не говорите глупостей, дядя Платон! – прервал его мальчик, упрямо продолжая тянуть вперед за палец. – Вы нравитесь моему папе. Просто он очень скромный! – Я в этом сомневаюсь, – пробубнил себе под нос Уваров, позволяя ребенку вести себя, но морально готовился к тому, что Давыдов-старший обольет его смачными ляськами-масяськами, а потом еще фонарь под глазом поставит. Подойдя к чертову колесу, Платон заметил отца мальчика. Тот при виде своего конкурента перестал улыбаться. А Уваров, наоборот, словно почувствовав прилив сил, улыбнулся самой очаровательной улыбкой, что была в его загашнике. Он получал садистское удовлетворение от того, что Давыдов теряет терпение, в то время как сам Уваров был на высоте. В прямом смысле. – Опять вы здесь, – прорычал Давыдов, с трудом разжимая губы. Так плотно они были сжаты, что аж побелели. «Как же сильно он меня ненавидит, – подумал Уваров, наслаждаясь видом Давыдова. – Это ненависть с первого взгляда. Должно быть, я его порядком достал. Что ж, это еще не предел». – Я не могу здесь не быть. Это – мое детище, – пафосно объявил Уваров в лучших традициях старых кинолент, обводя руками окрестности. – Черт, я мог бы догадаться... – Давыдов отвернулся и стал глядеть вниз, лишь бы не пересекаться взглядом с Уваровым. До такой степени он бесил Славу. – Вижу, вам нравится мое общество, Бронислав Андреевич, – стараясь не смеяться, говорил Уваров. От скрежета зубов Давыдова его очень и очень сильно распирало, но он держался. – Вы бы лучше молчали, Платон Александрович, – закончив точить зубы, отозвался Давыдов. – Здесь высоко, боюсь, не сдержусь. – Чем же я вам так не угодил? – Уваров скрестил руки на груди и ждал ответа, сев на цепочку, что являлась ограждением и нарушив при этом технику безопасности. Давыдов поднялся и с презрением взглянул на своего оппонента. – Вы упрямый, заносчивый, самонадеянный, эгоистичный. У вас нет совести, вам совершенно незнакомо понятие чести и долга. Уваров поднял брови в немом удивлении. – Да что вы знаете о чести и долге? Что вы знаете обо мне?! – Я знаю вашего отца. У него напрочь отсутствовали моральные принципы. «Разрушай и властвуй» – вот его девиз. Вы – абсолютно такой же. – Я не такой! – Для Уварова было совершенно нелестно сравнение с отцом. Прежде никто этого не делал, и он понял, что такое сравнение совершенно его не радует. – Нет, вы как раз таки такой, Платон Александрович, – шипел Давыдов. В тот момент он очень напоминал гадюку. Очень опасную гадюку. – Он постоянно принижал мою фирму, называя его местом, чуть лучше свинарника. Распространял нелицеприятные слухи о нас. Я уже не говорю о постоянных проверках инспекторов и досаждении кредиторов. Не знаю, чем моя маленькая фирмочка его так напугала, но я целый год боролся с запустением, со мной не хотели иметь дело. Мы с трудом выкарабкались из ямы, а потом приходите вы, весь такой великодушный, и говорите об объединении. Я столько вложил в создание этой фирмы, это мое детище, которое наглым образом оклеветали и опустили. Думаете, что после такого я захочу с вами сотрудничать? Да вы истинный долбоёб, если думаете об этом! На последних словах Давыдов кричал. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, так он был зол на Уварова. Для Платона это стало откровением. Он не имел понятия, что его отец третировал фирму Давыдова. Теперь стало абсолютно понятно, почему Давыдов не хотел иметь с ним дело, разозлившись во время первой встречи. Он был принципиален. Да и глуп. Платон – не его отец. Он никогда бы не сделал так, как Уваров-старший. Платон хотел объединения, потому что считал фирму Давыдова с большим потенциалом для дальнейшего роста и развития, видел в объединении двухстороннюю пользу и прибыль. Он не хотел поглотить ее. Нет. Он хотел дать ей новую жизнь, дать новые возможности для роста. А с таким человеком как Давыдов, они могли бы свернуть горы. Он – великолепный управленец. У Платона не было слов. Давыдов оставил его без сил. Такое с ним происходило нечасто. Последний раз без слов его оставил Давыдов-младший. – Зачем вы материтесь, Бронислав Андреевич? – включил сарказм Платон, лишь бы Давыдов не понял как он раздосадован. – А где же ваши хваленые «ляськи-масяськи»? – А вы видите, что рядом со мной сын? – устало махнул на лавку Давыдов, а потом встрепенулся, будто его облили ледяной водой, и безумными глазами посмотрел на лавку, на которой должен был сидеть его сын. – Сева? СЕВА?! У Платона сердце забилось в учащенном ритме. Не сговариваясь, мужчины одновременно перегнулись через цепи и посмотрели вниз. – Сева! – безумно орал Давыдов, оглядываясь, ища глазами сына. Платон вторил ему, неистово крича. Прохожие внизу с любопытством смотрели на них. – Се-е-е-в-а-а-а!!! – Папа! – раздался снизу голос мальчугана. Давыдов с Уваровым ломанулись на звук, расшатывая «ракушку». Давыдов опасно перегнулся через цепи, Платон держал его, вцепившись ему в руку. Сева стоял внизу, на черном гладком асфальте, и, абсолютно счастливый, держал в руке голубой шарик. Он весело махал мужчинам и показывал на шар. – Правда, красивый? – донесся до них голос мальчика. Давыдов, дрожа крупной дрожью, уселся на пол «ракушки» и нервно бил указательными пальцами по ногтям больших пальцев. Со стороны можно подумать, что он постигает дзен. – Он пошел за шариком, – в пустоту проговорил Давыдов. – Он просто пошел за шариком, а я этого не заметил. Платон упал на лавку напротив Давыдова и приложил руку к сердцу: оно до сих пор билось так, будто у его обладателя тахикардия. – Будет вам, Бронислав Андреевич, я тоже не заметил его отсутствие, потому что мы с вами, как два полных идиота, выясняли отношения. – Да нет, Платон Александрович, вы не идиот, вы самый настоящий еблан, каких свет не видывал! – прокричал Давыдов, продолжая стучать пальцами по ногтям. – Из-за вас я чуть не потерял сына. А если бы он сидел здесь и в самом деле упал бы?! Вы представляете, если бы это произошло?! Платон представил и ужаснулся этой картинке. – Я бы умер, – сказал Давыдов. – Я бы не вынес… «А за меня бы мой отец не умер, – почему-то подумал Платон, – и я за него, но за Севу я бы умер, потому что ни одна живая душа не радовалась мне так, как это делал он». Платон хотел сказать что-то ободряющее Давыдову, но не успел, потому что окружение привлекло его внимание. – Бронислав Андреевич, а давно мы стоим? – О чем вы говорите? – устало спросил Давыдов, прекратив выбивать истеричную дробь ногтями. – Чертово колесо стоит. Давыдов поднялся и встал рядом с Уваровым. Аттракцион и в самом деле стоял. – Вы что, издеваетесь надо мной? – то ли рыча, то ли смеясь, то ли плача произнес Давыдов. – Только сегодня утром проверяли на неисправность, – бормотал Платон, доставая телефон из кармана. Давыдов потянул Уварова за воротник и начал трясти. – Что за аттракционы у вас здесь! – Мой телефон! – Уваров вывернулся и попытался поймать падающий аппарат связи, но тщетно. – Черт возьми, что вы наделали! – Что я наделал? Да это все из-за вас! – Вы меня достали! – А уж как вы меня достали! Уваров сел на лавку и прикрыл глаза запястьем, но почувствовал, как его резко потянули. – Нет, я не позволю вам тут разлечься! Вы должны доставить меня к сыну! – Давыдов попытался ударить Уварова кулаком в глаз, но тот успел в последнюю секунду увернуться. – Я вам Человек-паук что ли? Что вы мне предлагаете? По карнизу прогуляться? – Платон понял, что зря это сказал. Лицо Давыдова светилось триумфом. – Не надо на меня так смотреть. Я никуда не полезу. – Полезете как миленький. Давыдов с Уваровым сцепились в тяжелой схватке. Один пытался подбить другого, но чем ожесточенней они сражались, тем быстрее приближался страшный звук. – Вы это слышали? – тихо спросил Давыдов, остановив свой кулак в миллиметре от лица Платона. Уваров прислушался. Шрк. – Слышал, – шепотом произнес Уваров, боясь дышать. – Не двигайтесь. – Что это за звук? – Это лязг цепей. Мы отрываемся. – Мы что делаем? – зашипел Давыдов, не шевелясь, не двигаясь, вообще переставая дышать. – Знаете ли, это детский аттракцион, и он не рассчитан на двух дерущихся мужиков. – Ну так рассчитайте! – заявил Давыдов. Со стороны было похоже, что они играют в игру «Морская фигура замри». И очень увлеченно играют. – Вы предлагаете мне вечность вот так вот стоять? – кивнул Давыдов на свой зажатый в воздухе кулак. – Постарайтесь медленно опустить его, – посоветовал Уваров. – Да не на мое лицо опускайте, а вниз. – Уваров почувствовал легкий тычок в щеку. – Простите, – не испытывая никаких угрызений совести, все так же тихо говорил Давыдов, медленно опустив руку вниз. – Я привык доводить дело до конца. – Я заметил, – усмехнулся Платон. Они стояли так, не двигаясь, под палящим полуденным солнцем около пятнадцати минут, пока аттракцион не заработал. Когда они достигли земли, тело Платона не слушалось, кости затвердели, а ноги словно приросли к аттракциону и не хотели двигаться. Первым на твердую землю шагнул Давыдов. Шагнул и растянулся на ней, ободрав себе подбородок. Сева побежал к отцу и помог (ну как мог помочь шестилетний ребенок? Правильно, со всей серьезностью) ему подняться. – Тебе больно, папа? – спросил Сева, положив руку отца себе на плечо и таща его к лавочке. – Нет, малыш, я – Железный человек, – слабо ухмыльнулся Давыдов и сел на лавку, а сына усадил себе на колени и зарылся лицом в его волосы. Еще секунда, и он плакал. – Что с тобой, пап? – Сева почувствовал на своих волосах его слезы. Он попытался посмотреть на отца, но не мог пошевелиться, потому что был в плотном кольце из его рук. – Да ничего, пылинка в глаз попала, – ответил Давыдов и быстренько привел себя в порядок. Просто он на секундочку вспомнил, каково ему было, когда он не обнаружил Севу с собой в «ракушке». – Сын, а когда ты ушел за шариком? Мальчику понравилось, что на его шарик обратили внимание. – Когда ты стал разговаривать с дядей Платоном. Я увидел, что продают шарики и захотел купить, а когда прибежал, вы были уже высоко. Там было здорово? – Столько радости и восторга было на лице ребенка, что Давыдов и думать забыл о страшных видениях, что посещали его получасом раньше. – Очень здорово, – сказал, улыбаясь, Давыдов. Он не прекратил улыбаться даже когда к ним подошел на заплетающихся ногах Уваров. – Дядя Платон! – обрадовался Сева своему будущему, как он свято верил, папе и протянул ему шарик. – Это вам, дядя Платон. Растроганный мужчина с покрасневшей на солнце во время стояния в «ракушке» правой щекой, был рад этому шарику так, будто ему только что подарили сундук, полный алмазов. На самом деле он совсем не помнил, чтобы ему что-то дарили. Ну, деньги, если только, но это и не подарок, по сути. – Спасибо, Сева. – А пойдемте кататься на катамаране! – воскликнул мальчик сразу же, как его посетила эта великолепная идея. Он взял мужчин за руки, и, пока они туго соображали, потащил их к озеру. Озеро являлось кристально чистым искусственным водоемом, в котором водились всевозможные обитатели озерной фауны. Катамараны зазывающе стояли у кромки воды, ожидая своих посетителей. Давыдов не испытывал большого восторга от кручения педалей совместно с Уваровым, но из-за сына мог немножко и потерпеть. А вот Уварову было абсолютно все равно, что рядом с ним будет Давыдов – его интересовал Сева. А еще он боялся. – Дядя Платон, вы чего? – спросил Сева, когда увидел замявшегося у берега Уварова. Тот покачал головой и неуверенно сел на свободное сиденье рядом с Давыдовым. У него дрожали руки, а сам он побелел как полотно. Сева устроился на одной из ножек катамарана, рядом с Платоном. Уварову было плохо. Он до ужаса боялся воды. Это был единственный «аттракцион», который он не проверял собственноручно. Этот страх был с ним с самого детства, и когда Сева предложил покататься на катамаране, он совершенно забыл, что катамаран – это штука, которая плавает по воде, просто он, как и Давыдов, хотел быть для мальчика Железным человеком, которого не напугает обыкновенная вода. Сева внимательно наблюдал за Платоном и Славой, и то, что он видел, ему совсем не нравилось. «Наверное, папа признался дяде Платону в любви, а он испугался, – рассуждал мальчик, видя испуганное, практически белое лицо Платона. – Но это очень странно, потому что это папа боялся своей любви, а не дядя Платон. Точно! – Вдруг осенило мальчика. – Я все неправильно понял. Дядя Платон влюбился, и теперь боится признаться папе в этом, потому что я сказал, что папа стесняется. Но ведь в этом нет ничего сложного. Ничего, я помогу моему будущему папе. Им повезло, что у них есть я. Мои папы очень скромные». Сева осмотрел обоих мужчин и был удовлетворен тем, что у него такой потрясающий вкус. Мальчик считал, что его папа красивый, а вот его второй папа еще красивее, а значит, как он слышал по телевизору, они будут прекрасно дополнять друг друга. «Вот если бы мой папа не был таким скромным, дядя Платон мог быть моим папой Платоном уже целых три дня», – вздохнул Сева, но отогнал от себя грустные мысли. Ему нельзя было падать духом, чтобы папа и дядя Платон наконец-то были вместе. Платон отчаянно вцепился руками в ленточку подаренного ему шарика, будто это могло спасти его от любых катаклизмов, несчастий и бед. Он никак не мог понять, каким образом шестилетний мальчик смог затащить его на проклятый катамаран. Он, человек избегающий воды всеми силами, был уговорен маленьким мальчиком даже без намека на сопротивление. Нет, его даже не спрашивали, хочет ли он. Платон просто взял и пошел. Потому что сам этого хотел. Хотел быть ближе к Севе. Платон посмотрел на мальчика, сидевшего у его ног, и испугался. Он видит ребенка в третий раз, и, несмотря на это, прикипел к малышу всем сердцем. Такой ли бывает родительская любовь? Что это вообще такое? Ему ведь даже спросить об этом не у кого. Не у своего же отца об этом спрашивать. Он мог бы спросить у Давыдова, да тот пошлет его ко всем ляськам-масяськам, а Платон так ничего и не узнает. «Вот оно как бывает, – думал Платон, глядя на Севу, – постоянно окруженный лицемерами, ты начинаешь любить того, кто с тобой искренен, чуток и добр, а искренней ребенка никого нет на свете. Наверное, мне все-таки не хватает этого добра в жизни, раз я тянусь к его источнику, что кроется в ребенке». Платон задумался. Давыдов его терпеть не может, но Сева жаждет его общества, а он, как оказалось, нуждается в обществе Севы. Быть может, они с Давыдовым смогут как-нибудь договориться? «Ну и глупость же ты сказал, мозг. Это же Давыдов». Пока Платон решал важную дилемму, они успели сделать кружок вокруг озера. Сева постоянно тыкал пальцем то в одну сторону, то в другую. У Давыдова с Уваровым голова двигалась как маятник слева направо, пока они пытались поспеть за восклицаниями: – Ой, посмотрите туда! А там! Дядя Платон, вы видели? Вау! Кру-у-то! С трудом сойдя после катамарана на землю, Платон почувствовал ручонку Севы в своей – он снова куда-то тащил их с Давыдовым. «А у меня много аттракционов...» – с долей сожаления подумал Платон. Сева повел их на поле, где детишки перетягивали канаты, а между двумя командами была огромная, вонючая, привезенная из неизведанных краев, несмываемая, неочищаемая, невыводимая никакими моющими, чистящими и пятновыводящими средствами, лужа грязи. Сева и еще несколько детишек во главе с Платоном встали справа, а Слава с другими ребятишками – слева. Началось ожесточенное перетягивание каната, и если для малышей это было обыкновенной игрой с целью попасть в грязь, то для Славы с Платоном это была самая настоящая баталия. Подгоняемый гневом и злостью, Платон уперся ступнями в землю, закусил с силой губу и стал тянуть на себя веревку. Дети смеялись, улыбались, кричали и подгоняли мужчину к грязи, но тот продолжал стоять на своем, а именно на ступнях, и не собирался идти на детскую провокацию. Он твердо намеревался выиграть этот бой у Давыдова. Давыдов, в свою очередь, тоже уперся рогом в землю, стоял красный, как нос Деда Мороза, пыжился изо всех сил и сдерживал детский натиск, чтобы Уваров не смог одержать над ним верх. Эта победа должна была остаться за ним. Дело принципа, а принципы – это вам не хухры-мухры, и уж тем более – не ляськи-масяськи. Было очень сложно понять, кто кого перетянет. Одно мгновение лидером был Платон, в другую секунду победу одерживал Слава. Детишки, устав от того, что с грязью, кажется, они не встретятся, оставили двух взрослых решать свои проблемы самостоятельно, а сами беззаботно умчались на другие аттракционы. Взрослые же вели себя очень странно: рычали, бодались, кричали, обзывались, но так как они находились на детской территории, все их обзывания ограничились лишь ляськами-масяськами, однако каждый понял, что другой вкладывал в свои «ляськи». Платон умирал. У него болели руки и свело икроножную мышцу, но он и бровью не повел, ибо боялся, что Давыдов воспользуется секундной заминкой и одержит над ним верх. А тут еще Варлахин маячил рядом с ним бегая вперед-назад по мере того, кто из соперников доминировал. – Платон Александрович, – пытался обратить на себя внимание босса секретарь, который уже порядком задыхался от этой беготни туда-сюда. – Чего тебе, Варлахин? – пыхтел, кряхтел и как-то при этом умудрялся еще и рычать Платон. – Платон Александрович, тут вам звонит Колесников насчет спортивного комплекса. – Варлахин держал папку в одной руке, а в другой – мобильник, из которого раздавались слабые, еле различимые крики господина Колесникова. Варлахин тяжело дышал в трубку и это, должно быть, не очень радовало господина Колесникова, ибо это было похоже на какие-то ляськи-масяськи или, если хотите, брачные игры животных – так это себе представлял господин Колесников, слыша тяжелое дыхание секретаря. – Варлахин, – Платон намотал канат на кулак, чтобы он не соскользнул с руки, – ты не видишь? Я сейчас немного занят, – его зычный рык услышал даже господин Колесников. – Простите, пожалуйста, – болезненно застонал в трубку Варлахин, так как из-за беготни туда-сюда нечаянно стопой наступил на острый камень, – но Платон Александрович не может сейчас разговаривать. Он перезвонит вам позже. – Отлично, Варлахин, – выдохнул Платон и вновь потянул на себя канат, – а теперь уйди, пока я тебя не уволил. Варлахин поспешил отойти, пока шеф не исполнил свою угрозу и пока он не порвал свои любимые носки. Секретарю нравилось его руководство. Он был славным человеком, но очень одиноким в плане личной жизни. Варлахина бы это не заботило, если бы одиночество шефа не сказывалось на его собственном житье: так как у шефа личная жизнь отсутствовала, он пытался разрушить (не догадываясь об этом) всякие отношения своего секретаря, которые тот с большим трудом наладил сам. Молодой человек прекрасно знал, что его босс – гей. Разумеется, шеф скрывал это и остерегался как мог, но оставленный на работе фаллос нескромных размеров – это уже первый звоночек, а потом не заставили себя ждать и другие. Так что Варлахин был посвящен в маленькую тайну своего босса. Уваров подлавливал секретаря постоянно и именно в тот момент, когда Варлахину звонила его вторая половинка, а не ответить ей было бы кощунственно. И стоило ему заговорить о чем-то эдаком, тут как тут появлялся начальник и тут же отчитывал его и его «подружку». Недотрах у босса, а доставалось его помощнику. Притом доставалось ему не только от шефа, но и от своей половинки уже дома. Варлахин уселся на деревянную оградку, снял свой ботинок и посмотрел на носок. – Порвался, – так печально произнес он, будто случилась техногенная катастрофа. – А вы заплатку поставьте защитного цвета, – предложил Сева, сидевший рядом с ним. – Я в книжке у Носова прочитал. Вашим носкам очень подойдет. – Поставлю, малец, – улыбнулся Варлахин и снова водрузил на ногу ботинок. – Знаете, дядя Варлахин, – начал Сева, глядя на своих «пап», – кажется, ваша идея оставить их наедине в колесе, оказалась не очень удачной. – А в фильмах всегда получалось, – заявил секретарь, немножко расстроенный тем, что его план с треском провалился. – Я рассчитывал, что они признаются друг другу в любви, а они не очень-то похожи на влюбленных, – вздохнул мальчик и опустил глаза на свои коленки. – Кажется, я что-то делаю не так, – Сева потер подбородок и нахмурил брови, ожесточенно что-то обдумывая и постукивая указательным пальцем по ногтю большого. – Мой папа боится полюбить. А дядя Платон боится? – поинтересовался он у секретаря. – Не-е-е-т, – уверенно ответил секретарь. – Он готов к любви, – уж он-то, Варлахин, это видел и знал, оттого-то и страдал. А еще он вспомнил тот огромный фаллос в кабинете начальника. – Да, точно готов. – Значит, – продолжал Сева, – проблема в моем папе. Дядя Платон видит его нерешительность, из-за этого он ничего и не предпринимает. Варлахин молча слушал рассуждения мальчика и не прерывал его. Сева все романтизировал, а секретарь видел реальную проблему, проблема эта – ненависть. Но чтобы эта ненависть перешла в любовь… Ох, уж тут надежды нет никакой. Когда мальчик предложил сотрудничество, мужчина обрадовался, он думал, дело почти плёвое, а тут, как оказалось, та еще мудодень. Да и, кажется, отец Севы не просто ненавидит Уварова, да еще и сам не гей. Но Варлахин не лез в это – не зря же пацан ищет отцу мужчину, а не женщину. Значит, он должен быть в курсе предпочтений своего папы. Самому Варлахину поскорее хотелось бы пристроить к кому-нибудь босса, чтобы тот не разрушал его личную жизнь постоянным подловом. – Дядя Варлахин, – решительно окликнул его мальчик. – Слушаю тебя, мой маленький союзник. – Мужчина навострил уши. – Вот тут написано... – Мальчик достал из кармана органайзер Уварова и открыл нужную страницу. Варлахин присвистнул. – Так вот у кого он был. А мне босс все уши про… отчитал он меня, в общем, за то, что я, видите ли, его органайзер потерял. – Простите, дядя Варлахин, но органайзер был мне очень сильно нужен, – искренне расстроился мальчик за то, что из-за него секретарю досталось. У самого-то у него нос длинным почему-то не стал, хотя папа говорил, что если он будет врать, то нос у него будет большой, как у Буратино. – Ваши уши не сильно болели? Секретарь усмехнулся. – Нет, малыш, я на этом деле уже собаку съел. Сева поморщился. – Вы такой голодный? Вас не кормят дома? Меня папа кормит кашами. Они не очень вкусные, но кушать я их могу, а вот собачку я бы не съел. Жалко ее, ей же больно. Варлахин чуть не упал с деревянного заборчика. Мальчик его поражал своей детскостью и одновременно диковинными рассуждениями. Как все это уживалось в таком ребенке, который, ко всему прочему, еще и органайзер смог спереть у Уварова? Спереть у Уварова! Да такое и в мыслях никто бы не проделал, ибо жди беды – прямо туда, в мысли, нагрянет сам босс, и тогда будет грандиозный мыслевынос. – Я тут прочитал, что в субботу дядя Платон собирается на съ… съ-е-з-д стро-и-те-ль-ных ком-па-ний. Я посмотрел в папином органайзере, что и он туда собирается. Меня в субботу оставить не с кем, поэтому папа возьмет меня с собой. У него нет других вариантов. Там мы должны попробовать еще раз подтолкнуть их друг к другу, чтобы их сердца распахнулись! – мальчик таким возвышенным тоном произнес последнюю фразу, что Варлахин во второй раз с трудом удержался от того, чтобы не грохнуться с забора, но уже от смеха. – Красивая фраза, правда? Я слышал ее по телевизору, – Сева посмотрел на мужчин, которые до сих пор перетягивали канат, хотя у обоих уже языки подметали землю. – Знаете, дядя Варлахин, я не понимаю своего папу. Почему он не хочет быть с дядей Платоном? Он красивый, очень красивый, веселый, со мной играет, а еще заботливый. Он бы о нас заботился и не бросил нас. – Взрослые – очень сложные люди, Сева, они слишком много думают. – Вы правы, – решительно произнес Сева, – пусть они не думают. Мы за них всё подумаем. Вы можете развязать шарик и помочь мне слезть? Секретарь усмехнулся, помог мальчику слезть с забора и протянул ему голубой шарик, что был привязан рядышком. – Кажется, папа выиграл. – Который? – поинтересовался Варлахин. Сева пожал плечами. – Не имеет значения, – с важным тоном произнес он, – все равно они оба будут моими папами.