Ляськин-масяськин

– Алло, дядя Варлахин, это Сева. Я вас не разбудил? Секретарь Уварова потянулся и посмотрел на электронные часы, которые стояли на ночном столике. Цифра «4» не очень радовала Варлахина, ведь ему предстояло поспать еще целых два часа, прежде чем проснуться и идти варить кофе. Он поднялся и на цыпочках двинулся к двери под изумленное шипение, доносившееся с кровати: «Толя, с кем ты там разговариваешь?». Прошептав в ответ, что разговаривает по очень важному делу и получив, в прямом смысле, тапком в лоб, Варлахин вышел из комнаты. Толя, будь на месте Севы кто-то еще, просто послал бы этого полоумного, решившего звонить в такую рань, но это был Сева, а ему Варлахин мог простить все. К тому же, что есть сон, когда у них было очень важное дело? И раз нужно пожертвовать парочкой часов вожделенного сна ради этого дела, значит нужно. – Нет, Сева, не разбудил, – устало сказал мужчина, и проклятый зёв вырвался из недр его легких. Секретарь про себя смачно матюкнулся. – Ты чего не спишь, Сев? – У меня это… как называется, когда хочешь спать, но не получается? – поинтересовался мальчик очень бодрым голосом. Варлахин позавидовал малышу, ибо сам он привалился к стене, а мобильник как-то сразу превратился в тяжелый булыжник, даже в два булыжника с пакетиком фисташек сверху, и вдобавок еще одна партия зёва шла наружу. – Бессонница? – подсказал секретарь. – Да, точно! – согласился Сева. Толе показалось, что мальчик прикрыл рот ладошкой, потому что он как-то слишком громко это сказал. Мужчина отодвинул телефон подальше. И зря. Рука с мобильником начала неотвратимо клониться к земле, утягивая и всего Анатолия туда. – Дядя Варлахин, вы там? – услышал секретарь голос ребенка в трубке и с трудом приподнял руку с телефоном, прислоняя аппарат к уху. – Так точно, малыш. – Толя подумал, а не завести ли ему малыша? Это было неплохой идеей. Лучше сразу взрослого, лет, эдак, десяти, нет, лучше двадцати, чтобы он уже окончил университет и работал, а если бы еще и жил где-нибудь вдалеке от родителей... Да, это был бы чудесный ребенок. Не страшно, что всего-то на пять лет младше папы – родители ведь должны быть друзьями своим детям. – Дядя Варлахин, у вас Интернет под рукой? Папа не успел оплатить… Секретарь вспомнил, что Интернет у него под рукой, и порнушка, что висела в закладках его браузера, была верным подтверждением того, что всемирная паутина пашет как реактивная мышь. Варлахин поплелся к ноутбуку, который, как любое нормальное существо в четыре часа утра, спал. «Вот, даже ноут в спящем режиме, а ты никак не перейдешь в режим "завершения работы", – думал Анатолий, поднимая крышку ноута и разворачивая окно браузера. – А вот и та порнушка. Ах, если бы нажать…» – Я в инете, – объявил он, убрав подальше указатель мышки от манящей закладки. – Что нужно делать? – Откройте гуглмапс, – попросил мальчик, чем сильно удивил Варлахина. – Сева, зачем тебе гуглмапс? – Я тут подумал, дядя Варлахин, и понял, что мы все неправильно с вами делаем, – ответил ребенок на том конце телефона, шебурша бумагой. «Наверное, листает свой блокнот, – предполагал секретарь, – или органайзер Уварова. Так, не думать об органайзере, валите прочь, мысли! Не хватало, чтобы туда прорвался образ Уварова, раздающий бесплатные пинки». – А что именно не так мы делаем? – спросил мужчина и поперхнулся воздухом, потому что на его плечо медленно опустилась рука. Рука была рассержена. Секретарь еще не видел лица счастливого обладателя этой руки, потому что хозяин обидчивых пальцев стоял позади, но чувствовал, что фраза, произнесенная ранее, да и слишком раннеутреннее время телефонного разговора могли натолкнуть на мысль, что Толя прячется, ведя тайную личную жизнь. – Подумайте, как делают люди в кино и как делаем мы! – заявил мальчик, но у Варлахина мозг не очень-то хотел думать, да и рука, лежащая на плече, совсем не стимулировала умственную активность. Он мог думать лишь о том, что когда этот разговор закончится, ему кое-что придется объяснить. Как всегда. – Мы должны создать для них конфликтную обстановку, – произнес мальчик фразу, которую, как показалось Анатолию, он вновь почерпнул из телевизора. «Твои "отцы" и без нас находятся в серьезной конфликтной ситуации, выхода из которой нет, а если мы добавим им еще больше конфликта – полетят головы, а не валентинки с признаниями в вечной любви», – размышлял секретарь, но вслух ничего не сказал. Мальчик же верит в свой успех, а Толя не тот человек, который откроет ребенку глаза на жестокий мир дяденек и тётенек. – И как ты предлагаешь нам ее создать? Как помнишь, идея с чертовым колесом вылетела в трубу. – Поэтому, дядя Варлахин, нам и нужен гуглмапс. Ой, чуть не забыл, отправьте мне скрины с гугла факсом. Катя, папина секретарша, его примет. А теперь набирайте…

***

На ухабистой дороге Слава подпрыгнул, очнувшись от своих мыслей. Он посмотрел на своего сына, подобравшего под себя ноги, свернувшегося калачиком и положившего голову на Славины колени. Молодой отец погладил сына по светлой голове, тот что-то пробормотал во сне и спрятал нос в воротнике рубашки. Слава улыбнулся. Он заметил, как Костя наблюдал за ними в зеркало заднего вида, и подмигнул водителю. Ему как-то было наплевать на этот съезд строительных компаний, на котором будут рассказывать о новомодных тенденциях и новинках в строительном бизнесе. Слава считал эту затею глупой: ну какой дурак мог придумать собрать в одном зале всех конкурентов? С другой стороны, в этом, все же, был плюс. Славе очень хотелось поглядеть на своих оппонентов, о которых он слышал, но которых никогда не видел. Не зря говорят, что врага надо знать в лицо. Лицо одного-то своего врага он точно очень хорошо знал. Слава вновь взглянул на спящего сына. Как же так получилось, что Сева проникся симпатией именно к Уварову, которого Слава терпеть не мог? И надо же, как Сева представил Уварова. Мужем. Своим вторым папой. Да и еще поставил перед фактом, мол, он будет хорошим мужем и отцом. Слава принялся постукивать пальцем по ногтю. Он, конечно, объяснил сыну, как смог, что между мужчинами не бывает отношений. Нет, они, конечно же, бывают, но для Севы – нет. Мальчик больше не затрагивал этот вопрос, и Слава успокоился на какое-то время, но, кажется, он дал своему сыну пищу для размышлений. Мальчик постоянно был задумчив. Отец волновался за него. Из ниоткуда взявшаяся привязанность ребенка к Уварову с каждым днем все крепла, и Давыдов не мог ее остановить. А на вопросы сына, почему папа не хочет полюбить Уварова, Слава не отвечал. А что ему сказать? Что у него антипатия к этому человеку? Что он даже смотреть на него не может, ибо так сильно Уваров его раздражает? Сева еще слишком мал, чтобы понять такие тонкости взаимоотношений взрослых. Правда иногда в глазах сына он видел такую мудрость, что думал, расскажи ему о законе всемирного тяготения, даосизме или сексуальном неравенстве – Сева понял бы его с полуслова. Давыдов-младший отчаянно хотел найти того, кто полюбит его папу. Слава не считал это настолько нужным. У него был Сева, а у Севы был он, и больше им никто не был нужен. С недавних пор, а именно в течение последних пяти дней, их дуэт незаметно преобразовывался в неполноценное трио. Неполноценное, потому что Слава не собирался вливаться в него. Он не собирался более терпеть общество Уварова, даже если Севе и будет жаль расставаться с ним. Слава должен был разорвать это общение в зародыше, потому что если они продолжат – это будет очень болезненно для Севы. Слава и вправду не считал нужным, чтобы в их семье появилась госпожа Давыдова. Одной полу-Давыдовой вполне хватило, чтобы отбить охоту искать себе спутницу жизни. Когда они познакомились с матерью Севы, Брониславу было девятнадцать лет. Рубаха-парень, в голове которого гуляет ветер – вот кем он был в то время. А она… она была невероятно обаятельной девушкой восемнадцати лет. Светлые, слегка волнистые волосы, были ей по плечи, высокий лоб скрывала густая челка, ясные глаза – Слава уже и забыл, какого цвета они были, – обрамляли густые ресницы. Он помнил, что она никогда не пользовалась косметикой, потому что совершенно в ней не нуждалась. Кожа девушки была усыпана веснушками, а еще бывшая избранница Давыдова неизменно носила платья. Она немного картавила, когда пыталась произнести его полное имя, и забавно смеялась, когда ничего не получалось. Еще Слава запомнил, что от нее пахло ягодами. Слишком романтичная девушка и слишком ветреный парень. Что из этого могло получиться? А получилось то, что к девятому месяцу беременности девушка очухалась и поняла, что ребенок и муж ей к чертям не сдались. Вся романтика сошла на нет, когда появилась большая проблема – она не хотела малыша, не хотела мужа. Она вообще ничего не хотела. Она желала лишь оставаться девушкой, за которой кто-нибудь да ухаживает. А кто за ней будет ухаживать, если она станет молодой мамой? А то, что у Славы ничего не было за душой, кроме первой любви к ней, еще больше усугубило уже начавшееся разрушение отношений, руины которых Слава старался сохранить ради ребенка и своих былых чувств. Когда она родила, Слава был в больнице. Он взял мальчика на руки и понял, что ни за что не откажется от него. Для Славы не было важно, что он сам, фактически, ребенок, что у него нет денег, нет образования, нет никого, кто мог бы помочь воспитать малыша. Все эти огромные, значимые проблемы отошли на второй план, ведь в руках он держал своего сына. Да, Слава совершенно не был готов к отцовству, но он желал бороться ради этого комочка в его руках. Давыдов посмотрел на свою первую любовь и показал ей малыша, неуверенно держа его в руках. – Ты его бросишь? Оставишь без матери? – Да, – ничуть не сомневаясь, ответила она. Тогда, в больнице, Слава видел ее в последний раз. Если верить слухам, ее мечта исполнилась – за ней ухаживали многие мужчины, и выбрала она, конечно, денежный мешок побогаче. Еще один пункт, почему Слава ненавидел Уварова, являвшегося одним из таких богачей. В двадцать лет Славе пришлось кардинально менять и ломать себя, свою жизнь, подстраивая все под ребенка. Умер тот парень, что веселился и гулял ночи напролет, зажимая миловидных девчонок в углу. Не стало этого вечного хохотуна. Взяв впервые Севу на руки Слава принял условия – он должен был стать взрослым. Сева был послушным ребенком, будто чувствовал, что его отцу не нужны лишние хлопоты. Это не значило, что он не плакал по ночам, что у него не было колик в животе или что его зубки вылезли без проблем. Все это, конечно, было, но Сева был более спокойным, нежели другие малыши, которые проходили через это. Первые два года Слава не знал, что такое сон, забыл об этом явлении вообще. Он брел в университет, оставляя ребенка своей ипохондричной тетке, прогуливал те пары, которые занимали лишнее время в его жизни, вместо них бежал на подработку, а потом забирал малыша и, уже с ним, шел на очередную свою работу (коих он успел сменить за время учебы несусветное количество) для того, чтобы воплотить в жизнь один из своих проектов, целью которых было отсутствие нужды его сына в чем-либо, а ипохондричная тетка помогла ему в этом, за что Слава обязан ей до конца своих дней. Слава ни разу никому не пожаловался на свою участь. Ни одной живой душе, даже своей тетке, он стойко сносил все. Даже в самые отчаянные моменты, когда хотелось просто броситься на кровать, грызть подушку зубами и кричать в нее от безысходности, Слава не позволял себе сдаваться. Теперь он был не один. Не имело значение, что мать Севы бросила его ребенка, Бронислав сам сделал свой выбор. Он ведь мог отказаться от малыша, как и его нерадивая мамаша, и отдать его тем людям, которые бы смогли позаботиться о нем, но мужчина этого не сделал и никогда бы не смог. Сева только его сын, а Слава – его отец. Давыдов получил свою награду, когда Сева подрос. К трем годам мальчик прилично говорил и выражал свои мысли, к четырем годам считал, к пяти годам научился и читать. Славу переполняла гордость за сына и за то, что сам смог измениться. Ведь его жизнь могла быть другой, если бы не Сева. Он мог бы продолжать шалопайничать и так бы и не взялся за ум. Ребенок изменил его, и Слава был за это безмерно ему благодарен. Самое плохое произошло тогда, когда Сева задал ему вопрос, которого очень боялся Слава. – Папа, а почему у меня нет мамы? – спросил трехлетний Сева у своего отца, когда они гуляли вечером по парку, переполненному детьми с мамами. Слава знал, что сын когда-нибудь задаст этот вопрос – это было делом времени. Он долго готовился к нему, планируя, что именно он скажет своему ребенку. В свое время тетка сказала Давыдову-старшему правду о том, где были его родители, и Слава, внутренне предчувствуя такой ответ, был к нему готов. Поэтому, когда Сева спросил его о матери, Слава сказал ему чистую правду. – Потому что она не хотела быть мамой, сынок. Сева задумался, осмысливая ответ отца. – Я ее обидел, папа? – спросил он, глядя прямо на мужчину. Слава искал что-то в его глазах. Что-то, что скажет, что Сева не был готов услышать эту правду. Искал и не находил. «Пока он не понимает этого, но, повзрослев, обязательно поймет», – думал молодой отец-одиночка, присаживаясь рядом с сыном на корточки, и ответил ему абсолютно серьезно, как взрослому. – Нет, сын, ты ее не обидел. Мама – это очень ответственная работа, серьезная, понимаешь? – мальчик кивнул. – Папа – очень тяжелая работа, а мама – еще тяжелее. – Как тот паровозик? – Сева указал на детский паровозик с умилительным названием «Ромашка», нарезавший круги по парку, катая своих юных пассажиров и их родителей. Слава усмехнулся этому сравнению, но кивнул, подтверждая пример сына. – Да, малыш, как тот паровозик. А твоя мама сама была слишком маленькой, чтобы работать мамой. – А ты был взрослым, чтобы работать папой? – в свою очередь спросил Сева. – Я был взрослее твоей мамы, как оказалось, – ответил Слава. Ребенок кивнул, довольный таким объяснением, будто действительно понял, что подразумевал отец, а тот подразумевал очень многое под этими завуалированными фразами. – Идем, сын, покатаемся на паровозике. – Встав, Слава посадил сына, снявшего с себя оковы мудрости и вновь ставшего беззаботным ребенком, не услышавшим правды, на плечи. Иногда, глядя на сына, Слава видел в нем черты его матери, и его охватывала печаль за то, что он был так легко околдован романтизмом и максимализмом, злость за то, что девушка его бросила и оставила кое-какие следы во внешности Севы, напоминающие о ней, и страх за то, что сын может бросить отца, потому что в нем были некоторые черты характера его матери, которые редко, но все же проглядывали. Но печали, все-таки, было больше, чем остальных чувств. Именно ее так остро видел в глазах отца Сева. – Шеф, с вами все в порядке? – окликнул Славу Костя, вырывая того из воспоминаний, в которые он зарылся с головой. – Вы какой-то печальный, – Бронислав чувствовал на себе пристальный взгляд водителя даже через черные линзы его очков. – Да, все нормально, Костя, – ответил Слава и опустил глаза на макушку Севы, чтобы спрятаться от изучающего взгляда собеседника. Давыдов знал, что водителя так и подмывало что-то сказать в ответ, но он сдерживался. И правильно делал. Слава и без него чувствовал себя не в своей тарелке. Через некоторое время они подъехали к гостинице – самой лучшей в городе, ибо в ней останавливались известные люди, политики и просто богачи, посетившие город. В гостинице имелся огромный конференц-зал, вмещающий в себя, если верить организаторам, свыше двух сотен человек. Конференц-зал был подготовлен: стояли шеренги столов для каждой более-менее крупной, представляющей себя компании, которая существовала в их городе. На дальней стене был вывешен проектор, располагалась кафедра, на столиках были поставлены бутылочки с минеральной водой и даже цветы, также был накрыт фуршетный стол, на который не стоило смотреть – покушавший только утром Слава почувствовал, как у него сосет под ложечкой. Бронислав оглядел присутствующих, которые успели рассесться за свои столы. Про все компании он так или иначе слышал. Неподалеку от того столика, который занял он и его сопровождающие, Сева и Катя, расположились, если он не ошибался, представители одной из самых проверенных строительных компаний: мужчина лет пятидесяти, а рядом с ним, по правую руку, разместилась его более молодая копия с зализанными назад светлыми волосами. Слава слышал, что этот двадцатилетний парень, только что закончивший университет, практически управлял компанией своего отца. Справа от стола Славы, чуть ближе к проектору, находился столик его злейшего конкурента. Уваров вальяжно сидел на стуле и что-то говорил своему секретарю – скорее всего, отчитывал его. Почувствовав, что за ним наблюдают, Уваров повернулся и встретился глазами со Славой. Тот презрительно фыркнул и отвернулся. Слава ничего не мог с собой поделать: когда Платон был рядом, у него просто сносило крышу от ненависти. Уваров лишь улыбнулся такой реакции, а увидев, что Сева машет ему, помахал в ответ. – Папа, – Сева подергал отца за рукав пиджака. – Да? – А можно я погуляю немножко? – Только прошу тебя, не уходи далеко, будь в пределах видимости. Скоро все начнется. – Хорошо, папа, – ребенок кивнул и вышел из-за стола. Слава только хотел посмотреть, куда пойдет сын, и уже успел его потерять – так быстро мальчик скрылся среди столов. Слава покачал головой. Слишком шебутной ребенок. А Сева, тем временем, виляя между столами, дал знак секретарю Уварова. Извинившись перед боссом, Варлахин двинулся между столов, и они с мальчиком вышли в двойные двери из конференц-зала. Через минуту за ними вышла Катя. Она, как и Варлахин, держала в руках папку с документами. Раскрыв ее, женщина вытащила бумаги и протянула их Севе. Мальчик взял листы и начал внимательно их изучать, а потом, заметив, что Катя с любопытством наблюдает за ним, поднял на нее глаза. – Что, Катя? – Сева, мне все-таки интересно, что ты задумал? Зачем тебе это? – женщина лукаво улыбалась. Она чувствовала, что у мальчика и секретаря Уварова есть какой-то секрет, и ей было безумно любопытно его узнать. Ну, прям настоящая девчонка. – Катя, это мужские дела, – деловито сказал Сева, напоминая в этот момент своего отца. Секретарша внутренне содрогнулась. Подрастает достойный кандидат на должность начальника. – У мужчин тоже бывают свои секреты. Вот когда ты с тётеньками шепчешься, я же не спрашиваю, о чем вы разговариваете. Щеки Кати покраснели. Мальчик ее пристыдил. Секретарша направилась обратно в конференц-зал, пока босс не стал ее искать. – Катя, – окликнул ее Сева. Женщина обернулась. – Не говори папе, что видела нас, – он заговорщицки подмигнул. Катя, как настоящая авантюристка, подмигнула в ответ. Варлахин откровенно завидовал мальчонке. Он покорял людей взглядом. Сева уткнулся в принесенные женщиной листы. – Зачем ты просил меня скинуть скрины на факс, если ты их получил только что? – поинтересовался Варлахин у мальчика, пока не улавливая логику. – Я мог бы их принести сюда, не пришлось бы беспокоить Екатерину Николаевну. Сева поднял на секретаря глаза и разочарованно покачал головой. – Какой же вы глупенький, дядя Варлахин. Вы совсем не знаете женщин, – на этих словах ребенка Варлахин слегка замялся. – Катя очень любопытная тётя, а любопытные тёти – очень нужные союзники, – со знанием дела сказал Сева. – Если нам понадобится ее помощь, она будет в наших руках. Что? Так всегда говорят злодеи в фильмах. Она, наверное, посмотрела эти листы и ничегошеньки не поняла, но ей стало любопытно. – Мне тоже любопытно, малец. Так зачем тебе эти скрины? – Я же вам сказал, дядя Варлахин, что мы сделаем конфликтную ситуацию. Вы совсем не думаете. Я вас все-таки разбудил, да? Вы не выспались? «О да, не выспался. Вымаливал прощение на коленях следующие два часа», – усмехнулся про себя Варлахин. – А я поспал в машине, пока мы ехали сюда, – тем временем продолжал Сева. – Вот, посмотрите, это, – мальчик указал на синее пятно, – и есть наша конфликтная ситуация. В этот раз я уверен, что у нас получится свести папу и дядю Платона. Этот план просто не может не сработать. Я это увидел вчера в фильме и сразу все понял, – заявил мальчик, а до Варлахина так и не доходило ничего. Вроде умный мужчина, соображалка всегда работала, а тут никак он не мог словить мысль ребенка. Видя, что Варлахин так ничего и не понимает, мальчик начал объяснять. Анатолий ему не поверил. – Да ладно! Вот те на! А ты откуда об этом узнал? – У дяди Платона было такое лицо, какое у меня бывает, когда я вижу пауков. А пауков я боюсь, – пояснил Сева. Варлахин усмехнулся. «У этого ребенка есть страхи?!» – Теперь вы поняли, дядя Варлахин? – Секретарь кивнул. – Я все устрою. Главное, приведите вовремя папу. Мужчина обеспокоился. – Слушай, Сева, это очень рискованно. – Ничего подобного, дядя Варлахин. У меня всё под контролем. А теперь пойдемте, пока папа не начал меня искать. Они вернулись в зал как раз вовремя, потому что Слава начал беспокоиться о том, что сына давно нет. Сева сел рядышком с отцом на удобный стул и стал вспоминать скрин, который видел минутой ранее. Вспомнив все до мельчайших подробностей, мальчик остался удовлетворен. Он посмотрел на профиль своего отца и улыбнулся в своих мыслях. В этот раз его план должен был пройти удачно. Заметив, что сын за ним наблюдает, Слава погладил мальчика по пушистой голове, намеренно растрепав волосы. Затем мальчик перевел взгляд на Платона, сидевшего так же вальяжно, как и до того, как Сева покинул конференц-зал. Варлахин что-то записывал за дядечкой, стоявшим за кафедрой и что-то рассказывавшем о новомодных тенденциях. «Все это время я неправильно рассуждал, – думал Сева. – Папа отталкивает дядю Платона, потому что не верит, что он может полюбить меня. Так было и в том фильме, который я смотрел. Но он меня любит. А когда папа это увидит, то позволит своему сердцу раскрыться! Какая красивая все-таки фраза». А Слава в это время думал, что ему до невозможности хочется к фуршетному столу, и, судя по взглядам остальных гостей, они желали того же. Он поерзал на стуле, ставя ногу так, чтобы ему было удобней оттолкнуться и подбежать к вожделенному объекту. Что-то ему подсказывало, что все эти белые воротнички устроят на подходе к столу настоящее Ледовое побоище. «А во мне еще жив тот мальчишеский дух, – заметил он, а потом покосился на Уварова. У того, кажется, тоже в животе урчало, потому что вся вальяжность и непринужденность куда-то внезапно исчезли, все его тело было напряжено. – Если он попробует отобрать у меня вон ту куриную ножку, я его этой самой ножкой и ударю, да еще и жирное пятно оставлю на этом слишком идеальном черном костюме». Прошло полтора часа, а Бронислав откровенно спал на столе и просыпался изредка из-за тычков Кати. Эта героическая женщина, несмотря на то, что ей самой безудержно хотелось спать и кушать, держала себя в руках, как и положено секретарю, ведь она – лицо компании и своего шефа, который уже давно спрятал свое настоящее лицо под рекламным проспектом, а уши ему услужливо заткнули салфетками, чтобы лучше спалось (заботливый сын постарался). Снилась Славе еда. Он сидел в огромном блюде, до краев наполненном греческим салатом. Бронислав вцепился пальцами в гигантские помидоры и пытался их разгрызть, а сверху на него лилось оливковое масло. Когда он поднял глаза, чтобы посмотреть, откуда же оно льется, то увидел, что его из огромного кувшина поливает Уваров. – Бронислав Андреевич, – ядовито спрашивает он, – что же вы кушаете помидоры? Они же вам не по зубам. С этими словами помидоры выросли в разы и Слава действительно не смог бы их разгрызть. Уваров злорадно рассмеялся, продолжая нещадно поливать его оливковым маслом. Слава пытался взобраться на огромную помидорину, но из-за масла постоянно с него соскальзывал. – Говорил же, – насмехался Уваров, – не по зубам… не по зубам… – Бронислав Андреевич, – тихонько потрясла босса Катя, и он с трудом разлепил глаза. Полумрак, царивший в конференц-зале из-за проектора, который требовал отсутствие освещения, был рассеян – теперь зал заполнил дневной свет. Гости стояли за фуршетными столами и накладывали в тарелки горы еды. Слава протер глаза, отгоняя сон. Он вспомнил, что ему приснилось, и поискал глазами среди толпившейся вокруг еды кучи людей Уварова. Тот разговаривал с Севой и помогал ему накладывать еду в тарелку. – Бронислав Андреевич, – вновь позвала его Катя. – Пока вы спали… – Я не спал, – уверенно и твердо заявил Слава, поправляя свой слегка помявшийся темно-серый костюм и вытаскивая из ушей импровизированные затычки сына. Катя лукаво кивнула, мол, полностью согласна с боссом. – Вам позвонил Колесников. Он сказал, что хочет поручить нам строительство… – Стоп. Колесников? – Знакомая фамилия, где-то Слава ее слышал. – Это не тот… – он перевел взгляд на Уварова, а потом вспомнил, что Колесников был постоянным и очень щедрым клиентом его конкурента. – У нас будет заказывать Колесников? – Слава с наслаждением начал выстукивать указательным пальцем по ногтю большого. – Господи, как сладко-то стало. Мне даже есть перехотелось. Екатерина Николаевна, вы понимаете, что это значит? – Секретарша покачала головой. – Это значит фигу ему, – и мужчина показал этот самый знак Уварову, который, впрочем, был слишком занят ленчем. Но Славу это не беспокоило. – Такой клиент нам просто необходим, если мы хотим получить лестные отзывы, а также поднять себя на уровень выше. Летящей походкой, пребывающий в хорошем настроении, под удивленные взгляды Кати, он направился к фуршетному столу. «Как же хочется посмотреть на рожу Уварова, когда я деликатно намекну, что его постоянный клиент перешел ко мне», – злорадствовал Слава. Ему нравился сегодняшний день, а если принять во внимание то, что он немножко насолит своему врагу – день можно было назвать фантастическим. Напевая себе под нос заводную песенку, Слава приблизился к столу. Уваров посмотрел на него, как на полоумного, не понимая, с чего вдруг у Давыдова сделалось такое распрекрасное настроение. – Что это с вами, Бронислав Андреевич? – мягко поинтересовался Уваров, снедаемый сильнейшим любопытством. – О, – слишком театрально вздохнул Слава, позабыв о том, что хотел лишь намекнуть конкуренту об истинном положении вещей, но месть же так сладка, тут не удержишься. Боже, один лишь вид Уварова действовал на Славу, как красная тряпка на быка. Больше ни на кого он так не реагировал как на него. Несмотря на то, что это было чистой воды ребячеством, Слава ничего не мог с собой поделать. – Вы представить себе не можете, Платон Александрович, что я только что узнал. – Изобрели лекарство от язвительности? – насмешливо предположил Уваров. – Когда его изобретут, я первым же делом отправлю его по почте и подпишу, чтобы вы выпили за ляськино здоровье, – с ядовитой улыбочкой произнес Слава, подходя ближе к делу. – Представьте себе, моя фирма будет осуществлять заказ для Колесникова, – с таким смаком произнес Слава фамилию щедрейшего из щедрейших, ибо оно того стоило, чтобы увидеть, как резко сквасилось лицо Уварова. Удивление, шок, гнев, ярость – какие приятные сердцу Славы эмоции появились на лице Уварова. – Он мой клиент, – заявил Уваров, сжав кулаки и пытаясь сдерживать себя. – Был, – уточнил Слава. – А теперь он мой. Предчувствуя, что сейчас случится беда, а это совсем не входило в его планы, Сева поспешил увести Уварова от греха подальше. Мальчик дал знак Варлахину, чтобы тот задержал его папу на нужное количество времени, пока они не приступят к тщательно спланированной операции «Конфликт». Сева вывел Уварова из здания гостиницы, и только на ступеньках Уваров смог привести себя в порядок и успокоиться. – Прости, Сева, – извинился Платон за то, что вспылил. Не стоило ему так себя вести, ведь он знал, что Давыдов сделал это намеренно, чтобы его позлить. Будь он на месте уязвленного Давыдова (а то, что Александр Уваров уязвил Давыдова, а Платон все только усугубил, было ясно) – он сделал бы абсолютно то же самое. «Мы с ним взрослые люди, а ведем себя как два дебила. Я виноват, признаю, но нельзя же вечно таить обиду на меня… Ладно, я бы тоже не сразу остыл. Пусть перебесится. Черт, но потерять Колесникова… Я убью Варлахина!» Сева, анализируя то, что только что увидел, пришел к выводу, что операцию «Конфликт» обязательно нужно воплотить в жизнь, иначе они потеряют Платона: он как сын, а Слава – как муж. «Нет, я этого не допущу», – решительно заявил себе мальчик. Он взял Платона за руку, и они побрели по лужайке в сторону живописного осеннего леса, который был на некотором удалении от гостиницы. – Дядя Платон, а почему вы приехали не с сыновьями? – поинтересовался Сева. Он долго искал глазами маленьких мальчиков, но в конференц-зале не обнаружил их. Тогда ребенок решил, что Платон оставил их дома, а, значит, они чуть старше Севы. То, что у Платона могла быть жена, Севой отмелось сразу, ибо на пальце у Уварова кольца не было. Как и у папы юного гения. Уваров очень удивился вопросу мальчика. Он ни разу не упоминал при Севе, что у него есть дети. – С сыновьями? – Ваша фирма называется «Уваров и сыновья», значит, у вас есть дети, – логически заключил Сева. Платон искренне засмеялся. – Это я – один из сыновей, Сева. Фирму основал мой отец. У меня детей нет. – А вы бы хотели? – Севе было очень важно услышать его ответ. – Да, хотел бы, – с ноткой грусти ответил Уваров, отворачиваясь от внимательных голубых глаз Давыдова-младшего. «Он будет супер отцом», – теперь Сева в этом точно удостоверился. – А вы бы хотели быть моим отцом? Платон остановился и внимательно посмотрел на мальчика. – Сева, это невозможно. Но я мог бы быть твоим другом, если твой отец не будет против. «А он будет», – Уваров был уверен в этом. Сева оставил это предложение Платона без внимания. «Эти взрослые очень глупые, – думал Сева, – и не видят дальше своего носа. Ну, конечно же, он может быть моим отцом. У Васи Савельева же двое пап, а у Ритки – две мамы. Значит и у меня будут двое пап, а то, что они стесняются… это, конечно, плохо, что они стесняются, но у них же есть я – я не такой». Тихим пешим шагом, зайдя в чащобу не очень густого леса, Сева с Платоном вышли к озеру. В отличие от искусственного озера, что было в «Мире Грез», этот водоем был естественным, природным. Сева подошел к кромке озера и сорвал почти что засохший камыш, чтобы, как он сам это называл, «сделать снег». Старый камыш растворился в руках мальчика, и на волю выбрался густой, цвета яичной скорлупы, пух. Сева бегал с этим пухом вокруг Платона, а тот вроде бы и радовался, но близость воды его все-таки нервировала, хоть он и дал себе твердую установку не думать о ней. Сева попытался сорвать еще один камыш, но не рассчитал его силу сопротивления и с визгом упал в озеро. Душа Платона ушла в пятки. Он, ни думая ни о чем, кроме как о мальчике, заперев на мгновение свой страх перед водой на замок, побежал, ибо боялся, что если пойдет шагом, то испугается и убежит в противоположном направлении, и нырнул в еще сохранившую тепло летних дней воду. Под водой его страх открылся в трехкратном размере. «Господи, что же я наделал! Я угроблю нас обоих!» Совершенно не умея плавать, да и дыхание из-за страха он задержал плохо, Платон передвигался, как мог, по илистому дну, то и дело застревая в нем. «Господи, помоги мне найти его и не утонуть». Жухлые водоросли щекотали его лицо, а муть не позволяла видеть. Глазные яблоки болели от замутненной воды, а ил забрал у Платона практически все силы. Но мальчика он все же нашел. Тот барахтался на поверхности. И тут до Платона дошло, что он дебил. Озеро мелкое, а он из-за страха весь скукожился, и все это время, что находился в воде, шел на карачках, из-за чего ему казалось, что он на приличной глубине. Платон выпрямился и вода ему стала чуть выше пупка. Не зря говорят, у страха глаза велики. Господи, какой же он несусветный, непроходимый дебил. Или, как сказал несколькими днями ранее Давыдов, еблан. Вот, уж точно. Сева был намного меньше его ростом, и поэтому ему озеро казалось глубоким, но мальчик вполне уверенно держался на плаву. Платон подхватил его на руки. Маленькие мальчуковские ручки обвились вокруг его шеи, и Платон чуть не разрыдался. Теперь он понял все те чувства, которые испытал Давыдов, когда думал, что с Севой могло что-то произойти на том чертовом колесе. Платон почти выбрался из озера, когда рядом появились Давыдов с Варлахиным. Слава, увидев, что его сына на руках вытаскивает из озера Уваров, чуть с ума не сошел. Он побежал к ним и, выхватив из дрожавших рук Уварова мокрого сына, прижал к себе. Платон понял, наконец, что чувствует сейчас Давыдов. Да, у него не было детей и никогда не будет, он никогда не менял пеленки и не сидел подле кровати малыша, оберегая его сон от страшных кошмаров. Ничего этого он не делал и никогда, увы, не сделает. Тогда, на колесе, Давыдов сказал, что умер бы ради сына. Платон только что готов был это сделать. Он любил этого маленького мальчика как родную плоть и кровь, любил так, как никого из своей семьи никогда бы не смог. Он завоевал его сердце чуть меньше, чем за неделю, чего не смогли сделать его братья за всю свою жизнь. Побелевший как мел Давыдов посмотрел на Уварова и что есть сил ударил его. Тот не держал на Давыдова зла, потому что отец испугался, очень сильно испугался за своего сына, и этот удар был защитной реакцией на стресс. Это была благодарность. И Уваров принял ее. Неподалеку дежуривший Костя, бывший раньше в школьной команде пловцов, был посвящен в план Севы и стоял для подстраховки, если бы Уваров замешкался. Костя не считал план Севы хорошим, более того, он считал его по-детски нелепым и глупым, но ему до чертиков было интересно посмотреть, что выйдет из этой затеи. Поэтому, когда Давыдов ударил Платона, изучивший повадки своего шефа водитель понял, что, возможно, затея не была плоха, и из нее что-то да выйдет. Слава всю ночь не мог заснуть. Он сидел у кровати давно спящего сына и держал его за руку. Второй раз за эту долгую неделю он чуть не потерял его. И если в первый раз все было ложно, то в этот – все было по-настоящему (если бы он только знал, что это не так). Слава думал о том, что сделал Уваров и не находил слов, чтобы выразить свою благодарность. И как это сделать, ведь это же Уваров – злодей номер один, и с существующим в голове Давыдова образом новый образ героя-спасителя никак не вязался. Когда Слава ему позвонил, Уваров тоже не спал: сидел на балконе и курил, глядя в черное звездное небо. Слава долго молчал, а Уваров не зная номера, но чувствуя, кто позвонил, не торопил его. Прошла долгая минута, пока звонивший не произнес сиплым голосом: – Мы идем завтра в зоопарк. Составите нам компанию? – Непременно, – раздался такой же сиплый шепот Уварова в ответ. Слава кивнул, забыв, что оппонент его не видит, прокашлялся, произнес нервное «хорошо» и положил трубку. А Сева тем временем, находящийся в бодрствовании и слышавший разговор, подумал, что все сделал так, как надо. «А дядя Варлахин волновался. С такой командой, как у нас, не получиться просто не могло. В кино люди никогда не ошибаются», – заметил он, наконец-то засыпая.