Четыре
17 сентября 2014 г., 22:46
Для кого-то понедельник — день тяжелый, а Толя в этот день пришел на работу как на праздник и в необыкновенно хорошем настроении. Он надел свой самый лучший костюм, свои любимые, а, главное, счастливые носки и сел за свой любимый секретарский стол. Он загрузил тарахтящий, практически неживой комп (комп-то новый, но кое-какие личные файлы секретаря он отказывался принимать, из-за чего сильно тупил и, соответственно, толком не работал), налил в любимую кружку чай и начал добросовестно работать.
Причина хорошего настроения секретаря крылась в том, что он очень сильно любил свою работу. Шутка. Причина была в том, что сегодня он отмечал три месяца со своей половинкой — бок о бок, так сказать. Он был на седьмом небе и седьмом стакане, когда позвонила его любовь. Варлахин ответил на звонок, и полюбовный разговор собирался перейти на полюбовный секс по телефону, когда на работу притащилась желчная мина шефа и объявила секретарю выговор за то, что он занимается хрен знает чем.
Мужчина тяжело вздохнул и разъединился, понимая, что дома его ждет не праздничный секс, а мозговынос. И это на три месяца их отношений! Тогда Варлахин, разочарованный и обломанный, набрал другой номер.
— Сева, ничего не вышло.
На другом конце тяжело вздохнули и повесили трубку.
Затея с блеском провалилась. Не удалось свести двух мужиков, а личная жизнь секретаря вновь находилась под угрозой.
«Нет, шефа надо куда-нибудь пристроить, или мне нужно искать новую работу», — думал секретарь, сгребая бумаги и направляясь в кабинет к грозному Уварову.
***
Сева не знал, что ему делать. Прошло полтора месяца с тех пор, как в их доме Уваров стал частым гостем. Они со Славой заключили что-то вроде мирного соглашения, которое распространялась на их квартиру и на Севу, и сохраняли мнимый, но все же нейтралитет во время работы. Уваров пока оставил попытки привлечь на свою сторону фирму Давыдова, а Давыдов перестал капать на нервы Уварову тем, что именно он делает проект для Колесникова. И вроде бы все были счастливы. Сева тоже был счастлив. Он добился того, чтобы Платон бывал у них, ходил с ними куда-либо, он даже добился того, чтобы мужчины занимались одним делом, например, помогали ему собирать паззлы, хотя идея была плохой, ибо «ляськи-масяськи» летели с обеих сторон, и заканчивалось это тем, что один из «отцов» не выдерживал и уходил в другую комнату. Но Севино счастье меркло в сравнении с тем, что его папа был все так же несчастен, как и до встречи с Платоном. А ведь он все это делал не ради собственного счастья, а ради счастья отца. «Я люблю дядю Платона, он любит меня, я люблю папу, а папа любит меня, но дядя Платон не любит папу, а папа не любит дядю Платона. Все должно было быть не так. Мы должны были стать семьей. А папа всё одинок. Ничего не изменилось. Что же я наделал?» — истязал себя мальчик, сидя в комнате на полу, глядя на стену, на висевший рисунок, который он нарисовал после первого воскресного похода в зоопарк с «отцами». Он думал, что вот она, любовь, что его папа открыл свое сердце Платону, а оно, как оказалось, все так же было в печали. Севе хотелось плакать. Он считал себя очень глупым и ни на что не способным ребенком. «Ну почему все так? Почему я не могу помочь папе? Почему я все делаю не так?» В носу у мальчика защипало. Это должно было быть к слезам, но мальчик лишь чихнул — наверное, в комнате скопилась пыль. Сева еще минут десять силился заплакать, но слезы так и не пришли. Мальчик увидел в этом знак — значит все еще можно исправить. Ребенок поднялся и вновь посмотрел на нарисованный им рисунок. — Все будет именно так, — прошептал мальчик. Он достал органайзер Уварова, который успел изучить вдоль да поперек и разобрать, что же там написано, и позвонил своей лучшей подруге. Она еще не была в курсе замысла Севы, но мальчик собирался ей об этом рассказать и просить ее помощи. — Я думаю, — сказал мальчик своей подруге, — что они просто не знают, что нужно делать. Взрослые ведь разные бывают. Вот дяденьки в кино очень смелые и решительные, а мои папы оказались очень стеснительными, и как я их не пробовал подтолкнуть — ничего не получается. И тогда я подумал, а что если они вообще не знают, что делать? Значит, им нужно помочь.***
У Платона было скверное настроение с самого утра. На дворе стояла середина декабря. Пушистый снег, что успел выпасть за последний месяц, совсем исчез, оставляя после себя лишь блеклые воспоминания. На тротуарах и дорогах была гололедица, и вместо снега люди каждый день видели только дождь. В такую погоду настроение у каждого захромает. Проходя по березовой аллее, и двигаясь в сторону домов, где жили Давыдовы, Платон успел порядком промокнуть и замерзнуть. Его теплая аляска ни хрена не грела, а капюшон сорвался и пропал из виду, когда Платон, нечаянно, дернул его, чтобы поправить. И вот такой он пришел к ним в дом: мокрый, холодный, голодный, а некогда густые волосы превратились в жалкую сельдь. Разумеется, такой вид недруга привел Давыдова в дикий восторг. — А ты красавец, ничего не скажешь, — поддел его Давыдов и, делая широкий жест, дескать, смотри какой я гостеприимный, впустил его в дом. Платон, воспользовавшись отсутствием Севы, смачно матюкнулся сквозь зубы. Он стал медленно расстегивать свою куртку так, что она оставила после себя большую лужу на полу. Разумеется, ядовитая улыбка Давыдова утекла так же быстро, как капли дождя с куртки. — Давай сюда, — резко потянул на себя Платоновскую куртку Давыдов и почувствовал, как в его руках осталась ровно половина от целого. — Это что за дробь без целого числа? — Он с удивлением окинул взглядом то, что было у него в руках, и то, во что вцепился Платон. — Что за фигня, Уваров? Платон вырвал у него половину от своей куртки и попытался ее соединить. Обладай он хоть маленькой толикой волшебных способностей, соединить куртку ему не составило бы труда, но так как Платон был обычным смертным и целительного взгляда не имел, то и куртка не пожелала соединиться воедино. — Ты олух, Давыдов, — ткнул ему пальцем в грудь Платон. — Как так надо было дернуть, чтобы куртка напополам разорвалась?! — Это я виноват? — удивился тот. — Да я легонечко дернул. Это ты олух. Как нужно было до такого состояния куртку довести? Вот видишь, Уваров, а ты говоришь, почему от тебя Колесников сбежал. Да от тебя вон даже куртки убежать пытаются. Хоть и половинчато. Платон, стараясь не обращать внимания на Давыдова, с чувством собственного достоинства повесил половинки куртки на два разных крючка и, будто ничего не случилось, прошел в дом. В гостиной сидели Сева и его одноклассница Рита и играли в шашки. Увидев, что пришел Платон, Сева поднялся, чтобы его обнять. — Привет, дядя Платон! А что с твоими волосами? — поинтересовался мальчик, разглядывая шевелюру а-ля «крысиный хвост в неизвестной пакле, которую та нашла на помойке». Рита скромно помахала Платону и быстро отвела глаза, стесняясь и заливаясь краской. Платон успел ей приветливо улыбнуться. — Попал под дождь, — объяснил он мальчику и, на секундочку посмотрев на доску, оценил, что Сева выигрывает, но поддается девочке, которая уверена, что она выигрывает без всякой помощи и поблажки со стороны Севы. Показав, что он одобряет поведение мальчика, Платон направился на кухню. Там вовсю хозяйничал Давыдов, стараясь, естественно, не для Платона, а для милой юной гостьи. Давыдов готовил для детишек гоголь-моголь, детский, без добавления коньяка. Он взбивал венчиком яичный желток с сахаром, сливочным маслом и какао. Должна была получиться очень вкусная штука, но Платон бы не был Платоном, если бы не полез со своим уставом в чужой монастырь. — Вообще-то, для этого дела есть миксер. Пыхтящий с венчиком в руке Давыдов посмотрел на него, как на какашку, лежащую на тротуаре в свежий майский день. — Где ты видишь миксер? — Давыдов сделал забавное движение плечом, как бы говоря: «Оглянись и посмотри». — У такого заправского директора, как ты, нет миксера? — со злобной улыбочкой поинтересовался Платон. С не менее злорадной ухмылкой Давыдов просюсюкал. — У такого мачомена, как у тебя, не нашлось денег на новую курточку? Платон скрыл улыбку за маской злорадства. Он должен был признать, что ему доставляло большое удовольствие вот так препираться с Давыдовым, как какие-нибудь десятилетки, несмотря на то, что они были взрослыми серьезными мужчинами. Это поднимало настроение и, конечно же, боевой дух, ибо всегда хочется заткнуть Давыдова и оставить последнее слово за собой. Платон не сомневался, что и Давыдова посещала эта умная мысль. Давыдов вообще был забавен, и если бы не изначальная Давыдовская антипатия, то, возможно, они и смогли бы стать друзьями. Но первое чувство — самое сильное, поэтому никакими шуточками его не вытравишь. Сказать по правде, Платон не то что бы ненавидел Давыдова, он бы даже мог сказать, что Давыдов нравится ему. Были в этом молодом папаше положительные черты, которые он успел увидеть за полтора года, что знает его. Так что, скорее всего он просто поддерживал Давыдова в его стремлении ненавидеть его, просто так, забавы ради, потому что огрызающийся Давыдов напоминал ему подростка, который не в состоянии контролировать всплеск своих гормонов. Платон даже был польщен, что только на него Давыдов так остро реагировал. Злить его — прерогатива Платона, и только его. Сейчас в Давыдове не узнать того самого начальника, что держит своих подчиненных в ежовых рукавицах: на нем был неброский, цвета глины, свитер, фартук в цветочек и старые потертые джинсы. Но, что больше всего умиляло Платона в этом образе, так это шерстяные носки на ногах, которые, как сказал ему по секрету Сева, Давыдов связал сам. Он прямо-таки видел эту картину маслом: Давыдов сидит в костюме у себя в кабинете, прикрывшись монитором компьютера так, чтобы не было видно, как он орудует спицами. Представил, и чуть не засмеялся. Нет, это слишком даже для Давыдова. Платон внимательно следил за ухищрениями молодого папаши, который пытался создать пышную массу, но венчик для этого дела совсем никак не подходил. Все-таки, тут нужен был миксер. — Давай помогу, — зачем-то предложил Платон. Как будто у него вместо рук насадки, как у Инспектора Гаджета: «Эй, смотри, Давыдов, а у меня есть насадка „миксер“». Кажется, подумав абсолютно о том же, о чем и он, Давыдов скептически уставился на его руки. — У тебя там что, миксер за пазухой припрятан? — Нет, но я могу взбить лучше тебя! — Это называется «сказать и пожалеть». Ну, кто его за язык тянул? — Ну конечно можешь. Наш великолепнейший и прекраснейший Уваров может все, — насмехался Давыдов, прижимая миску к себе и уже негнущейся рукой пытаясь взбить гоголь-моголь. — Дай сюда, я помогу, — потянул на себя миску с липкой жижей Платон. — Отвали от моего гоголя! — Давыдов вцепился в посуду с другой стороны. — Я хочу помочь! — Не нужна мне твоя помощь! И ничего не могло получиться из этой затеи лучше, чем то, что получилось, а именно: миска взлетела над головами мужчин и облила обоих липкой жижей. — Ты, блин, ходячая Хиросима! — гаркнул Давыдов, со стуком ставя пустую миску на стол. — А тебе идет, — вдруг не удержался Платон и засмеялся, — как раз под цвет твоего кошмарного свитера. — Уж кто бы говорил, жертва брадобрея. — Давыдов зыркнул по сторонам, оценивая ситуацию, и нашел то, что могло прикрыть хохотульник Платона. Не экономя на «дорогом и желанном» госте, Давыдов вылил на Платона полбутылки моющего средства, а потом сию зелененькую жидкость размазал по крысино-гоголе-моголевской шевелюре. Платон резко перестал ржать и прикрыл глаза, защищаясь от зеленой жижи, что скатилась по его лбу и бежала вниз по лицу. — Давыдов, ты подписываешь себе смертный приговор, — слепой на оба глаза и воняющий одуванчиком Платон был не очень грозной фигурой, и ничего удивительного, что Давыдов не принял его угрозы всерьез. — Помолчал бы лучше, Джордж Мартин, — послышалась усталость в голосе Давыдова. Платон стер с глаз жижу цвета лягушки в обмороке и взглянул на Давыдова. — Чем мне детей кормить су… ляськин ты сын, — быстро поправился Давыдов увидев, что на кухню прорвались дети. Это был знак для Платона о том, что сейчас нужно фильтровать то, что они говорят. Детишки разинули рты, когда увидели какой творческий беспорядок оставили мужчины на кухне. — Пап, а чем вы тут занимались? — со всей серьезностью спросил Сева, а тон такой, будто здесь был «Бежин луг» в гей-интерпретации. — А мы тут с дядей Уваровым подумали и решили, — ответил Давыдов, пропуская вопрос сына, — что не будем мы пить слишком полезный гоголь-моголь, а пойдем и покушаем адской еды в «Макдональдсе». Вы «за»? — Под громкие «да-а-а-а-а» детишки убежали обратно в гостиную, а Давыдов обвел взглядом масштабы разрушений. — Уваров, я говорил это не раз и скажу снова — я тебя ненавижу. А теперь отмораживайся, морская фигура, и иди в ванную. — Одёжку одолжи, добрый молодец, — попросил Платон, направляясь в ванную. — Потом можешь сжечь ее, чтобы не заразиться от меня мачоменством. — Руки убери от косяков, Кощей! — крикнул Давыдов, вместо того, чтобы нести одежду. — Не хватало мне еще этот проклятый гоголь из щелей выковыривать. А насчет одежды не переживай, сожгу, а если ты не убежишь вовремя, то и тебя вместе с ней. — По тебе ангелы плачут, какой же ты милосердный, — фыркнул Платон, скрываясь в ванной. Он услышал, как о закрытую дверь ударились джинсы, и, открыв ее, втащил в ванную скромные пожитки, что одолжил ему Давыдов. Сразу было видно, что Давыдов не шутил, что эти вещи позже будут сожжены, ибо такой хлам даже бомжики не носят. — Давыдов, ты всерьез думаешь, что в этом я покажусь в общественном месте? — не поверил своим глазам Платон. Настолько психоделичной расцветки он еще никогда не видел. Свитер Фредди Крюгера плачет в сторонке, моток шерсти теребя. — Ну, ты же у нас красавец, — ехидно заметил Давыдов за дверью. — Не одежда будет тебя украшать, а ты ее, — пропел он, скрываясь на кухне, чтобы убрать бедлам. «Вот уж точно, — думал Давыдов. — Моя квартира превратилась в типичный Бедлам». Платону хотелось бы назло Давыдову мыться подольше, да вот он этого делать не стал. Все-таки, они идут в «Макдональдс» ради детей, а зимой темнеет быстро, поэтому через десять минут он был готов, и уже вместе с детьми ожидал в гостиной Давыдова. Пока они ждали, Платон сыграл с Севой в шашки. Он честно не поддавался, наоборот, ему хотелось выиграть, но, похоже, сегодня отец и сын хотели разбить его буквально во всем. — Дядя Платон, ты играешь как ребенок, — заявил Сева, радуясь своей победе. Платон растрепал мальчишке волосы и улыбнулся. — Это ты еще в шахматы со мной не играл. Вот там-то мне точно нет равных. — Ошибаешься, — раздался голос Давыдова за его спиной. Он тоже был одет и готов к походу. «А сам с иголочки оделся, — печально заметил Платон, осматривая Давыдова, который в черных брюках, рубашке и жилетке был очень хорош, а потом опустил глаза на свой кошмарный свитер. — Что-то мне подсказывает, что этот свитер его спицы сотворили специально для таких неугодных гостей, как я». — Не раскатывай губу, Уваров. В шахматы я играю уж куда лучше тебя. Вон, посмотри туда. — Давыдов указал на кипу грамот, что лежала стопочкой на полке. Он взял их в руки и просмотрел каждую. Тут более пятидесяти грамот, и везде он занимал первые места в областных соревнованиях по шахматам. — Это только школьный уровень, — самоуверенно заметил Платон. — Мы будем играть по-взрослому. — Мы? — Давыдов выгнул бровь и скрестил руки на груди. — Ты хочешь, чтобы я тебя разбомбил? Уваров, будь милосерден к себе, не надо бросать мне вызов. — Давыдов, я просто не могу не воспользоваться таким шансом сбить с тебя спесь. — Ну, хорошо, — он протянул Уварову руку, тот решительно ее пожал. — Если я выиграю, — заявил Платон, — то ты согласишься с объединением компаний. Давыдов фыркнул. — Ты заведомо проиграл, — сказал он, но условия принял. — Если выиграю я, а так и будет, то ты... — Слава призадумался, — сделаешь все, что только ни пожелает Сева. Судя по радостному выражению лица Севы, Платону сразу же стоило проиграть. — По рукам, — согласился он, хотя предполагал, что Давыдов попросит его больше не видеться со своим сыном, ведь этого он желал все то время, как Платон сблизился с Севой. Договорившись как-нибудь сыграть, они двинулись в «Мак». В «Макдональдсе» была тьма народу. Вроде как не Новый год еще, а только тринадцатое декабря, но, видимо людям не терпелось полакомиться вредной едой и нарастить жир на своих боках. Зима, как-никак, надо греться. — Идите, займите место, — сказал Платон, — а я сделаю заказ. — Только постарайся удержаться от соблазна подсыпать мне что-нибудь в еду, иначе я тебя покалечу, — заявил Давыдов, беря детей за руки и поднимаясь с ними на второй этаж адского заведения. — И кто из нас теперь Джордж Мартин? — крикнул ему в спину ухмыляющийся Платон и стал в очередь. Ему было странно видеть вокруг себя столько родителей с детишками. Они были все разные: молодые, постарше, совсем в возрасте, с грудными детьми, школьниками, тинэйджерами. Правда сам Платон тоже считал себя наполовину родителем с тех пор, как у него появился Сева. Он вновь вспомнил Севины слова, которые тот произнес, когда привел Платона в кабинет Давыдова и сказал, что нашел ему мужа. Платон невольно улыбнулся. Слова мальчика недалеко ушли от истины. Он почти был мужем, если не считать того факта, что с Давыдовым они не ладили, вместе не спали и под одной крышей не жили, но практически вместе воспитывали Севу. Платон был у них почти каждый день. Они с Севой созванивались ежедневно, а культурно-массовые мероприятия без его участия перестали проходить. За эти полтора месяца он еще сильнее полюбил мальчика, а тот, как ни странно, Платона, только вот ситуация становилась тупиковой. Что будет делать Платон, если Давыдов решит завести семью? Давыдову только двадцать шесть, и, наверное, сможет найтись та девушка, которая ему понравится (насколько он понял из Костиных разговоров, Давыдов все-таки ходок по женской части) и которая — Боже, дай ей сил! — сможет с ним ужиться. Тогда он вряд ли сможет приходить к ним каждый день и засиживаться до глубокой ночи. А может быть, она окажется той еще сукой и вообще запретит ему навещать мальчика? Или, что еще хуже, о том, что он гей каким-то образом узнает Давыдов. Да он его четвертует, а засушенную голову поставит у себя в кабинете. Да, Платон был уверен, что Давыдов не разрешит ему видеться с мальчиком, если узнает о его ориентации. Поэтому Платон должен был еще более усиленно ее скрывать. Еще Платона волновал один вопрос: почему все-таки Сева искал мужа, раз его отец предпочитает женщин? Платон уже давно хотел спросить об этом мальчика, однако постоянно отвлекался и забывал, а между тем вопрос его действительно волновал. И почему именно его Сева выбрал в качестве потенциального мужа? Когда Платон все-таки получил заказ и поднялся на второй этаж, его попутчики практически спали. Точнее, один из них абсолютно точно спал. Платон дал детям знак, чтобы они молчали, и тихонько сел за стол, раскладывая перед ними еду. Он хотел напугать Давыдова, но сразу же передумал, потому что отвлекся и стал разглядывать молодого отца. Платон никогда не видел Давыдова спящим. Он под немыслимым углом откинулся на диванчике, запрокинув голову, и выглядел совсем зеленым и беззащитным. Давыдову ведь еще не было и тридцати, а в глубине его черных волос уже виднелись несколько белых волосинок. Костя рассказал ему, что когда они с женой пришли устраиваться к нему на работу, у Давыдова половина головы была в серебре. Теперь же, чтобы вернуть себе былой цвет волос, Слава пользуется краской. Платон ни за что бы ни догадался, что Давыдов красит волосы. «Как же можно было довести себя до такого состояния? — спросил он тогда у водителя, на что тот ответил: — Горе, нервы, отсутствие сна. В основном нервы доводят человека до такого». У Давыдова были не совсем правильные черты лица, нос с горбинкой, тонкие губы, высокий лоб, а из-за постоянной серьезной мины на его лице он казался гораздо старше, чем был на самом деле. Но имелся в нем какой-то внутренний шарм, который притягивал к нему людей, Платон даже назвал бы его по-своему красивым. А совсем недавно Платон узнал, как Давыдов смеется. Он миллиард раз видел на лице Давыдова ухмылку, пару раз улыбку, но никогда не слышал и не видел, как он смеется. Смех преображал Давыдова, и Платону было искренне жаль, что он практически не проявляет эмоций, а ведь поводов у него для этого достаточно, ну, хотя бы его сын. Платон потряс Давыдова за локоть, и тот с неохотой открыл глаза. Сева как-то сказал Платону, что его отец пользуется любой предоставленной возможностью, чтобы поспать. Не спавший, когда Сева был маленьким, теперь Давыдов пользовался тем, что его сын вырос и высыпался за ранее бессонные месяцы. — А, явился. Тебя только за смертью посылать. — Давыдов глянул на свой заказ и принюхался. Платон с любопытством наблюдал за его действиями. — Не смотри на меня, как на ущербного человека, Уваров. Однажды меня после их еды белый друг несколько дней ублажал, так что я их проверяю. Платон усмехнулся и прикрыл рот ладонью. — А может это из-за твоей стряпни всё было так плохо? — Уваров, даже не пытайся спровоцировать меня. Я слишком голоден, чтобы думать о твоей персоне. Удостоверившись, что принесенную пищу можно есть, Давыдов приступил к трапезе. Платон взглянул на детишек. Вечно активный и любопытный Сева вел себя очень тихо. «Наверное, из-за своей подружки», — подумал Платон и тоже приступил к еде. Удивительно, но они даже не поцапались с Давыдовым, наверное, и вправду были слишком голодными. А Платон вдобавок еще и замерз: так как он похоронил аляску, Давыдов одолжил ему свою, а поскольку он был ниже Уварова, да и комплекция у них была разная, то куртка сидела на Платоне отвратительно (а может Давыдов специально нашел ему такую?). А если посмотреть на ту кошмарную одежду, что была сейчас на нем… В общем, Давыдов отменно над ним постебался. Платон кушал очень вкусные куриные крылья, когда произошло маленькое нечто. Он ткнул Давыдова в ребро. Тот хотел налететь на него с нелицеприятными словами, но Платон кивнул в сторону детишек, и у Давыдова упала челюсть. Сева поцеловал Риту. Очень мило, нежно и трепетно, зажмурив глаза и выставив губы «уточкой», но точно в щечку. Папаша не мог прийти в чувство от увиденного. Из уголка рта стекал кетчуп, в глазах тихий ужас. Платон стер большим пальцем томатную пасту с лица Давыдова, но он этого даже не заметил. — Мне нужно в дамскую комнату, — тихо сказала девочка Севе на ухо, но так, что мужчины услышали. — Я тебя провожу, — Сева взял Риту за руку и повел ее к туалетам. Давыдов, кажется, только-только отошел от шока. — Уваров, кажется я стал слишком стар, — шепотом произнес он. — Мой сын только что поцеловал девочку. Ужас, какой же я старик… — О да, — усмехнулся Платон. — Ты так стар, что впору идти в лес и копать себе умиральную яму. Ну, давай, выбирайся из сумрака, на, скушай картошку, тебе легче станет. Детишки, дошедшие до дверей туалета, резко обернулись и посмотрели на спины сидящих мужчин. — Как думаешь, — поинтересовался Сева у девочки, — они поняли, что нужно делать? Та пожала плечами. — Не знаю, Сева. Мне кажется, что только глупенький не понял бы. — Спасибо тебе за помощь, Ритка. Ты мой самый лучший друг. Девочка улыбнулась. — Обращайся. Давай съедим по мороженому? — Я угощаю, — кивнул он. Рита взяла Севу под руку, и они с довольным видом спустились на первый этаж и направились делать заказ. Когда они закончили с посиделками, было уже поздно. Риту отвезли домой, а Платон с Давыдовыми поехал к ним. Сева попросил ему почитать что-нибудь. Платон достал фэнтэзийную книжку, которую они уже давно начали читать, но так и не закончили. Прочитав две главы, мужчина заметил, что мальчик заснул, выключил свет в его комнате и вышел. На кухне, уже идеально чистой, сидел Давыдов и попивал кофе. Платон посмотрел на его вязаные носки и не смог сдержать улыбки. «Интересно, — думал он, — а как бы я отреагировал на то, что мой сын поцеловался с девочкой? Я бы тоже почувствовал себя старым? Или испугался бы таких сыновьих экспериментов?» Платона больше умилила эта ситуация, да и ностальгия какая-то появилась — он сразу вспомнил себя и свой первый поцелуй с девочкой в садике. — Господи, Давыдов, не принимай мои слова насчет умиральной ямы близко к сердцу. На тебе лица нет. Давыдов жестом пригласил Платона сесть и налить себе кофе. Так он и сделал. — Я вспомнил Севину мать, — сказал он, и Платон сразу же обратился в слух. Ему еще никто не рассказывал о ней, потому что ни одной живой душе о маме Севы не было известно, даже Косте, а уж Костя, казалось, был в курсе всего, что творилось в жизни своего работодателя. — Что с ней произошло? — задал Платон очень интересующий его вопрос. — Не знаю, — пожал плечами Давыдов и отпил из кружки немного кофе. — Я ее не видел после родов. Знаю только, что она нашла себе богатенького хахаля, — Давыдов осуждающе взглянул на Платона, и он понял почему Давыдов с пренебрежением относится к таким как он, тем, кто получил готовенькое с рук. — Я ее никогда в жизни не прощу, Уваров. Не потому, что она бросила меня-голяка, нет, хорошо, что бросила и терпеть не стала, насильно ведь мил не будешь, да и не хотела она всего этого: семьи, мужа, ребенка. Я не прощу ее потому, что она так просто взяла и отказалась от сына. Я слышал, что у нее есть другие дети. Ты представляешь, Уваров, у этой суки есть другие дети. А вспоминает ли она о своем первом ребенке? Наверное, нет, нахрена ей это. Я это рассказываю, чтобы ты понял, почему я тебя недолюбливаю, Уваров. У меня предубеждение к таким людям как ты. Вам стоит лишь поманить и щелкнуть пальцем — и люди начинают стелиться перед вами. Вы считаете, что раз обладаете богатством, то можете подчинить себе всех и вся, можете поливать их грязью, даже можете отобрать фирму, в которую была вложена душа. Я это ненавижу, Уваров. — Ты имеешь полное право ненавидеть таких как я, Давыдов, но и ты меня послушай. Я самый младший из четырех братьев. Отцу было наплевать на всех своих детей, но на меня — больше всего. Предпоследний из братьев был старше меня на четырнадцать лет. У меня не было мамы, знаю только, что это была одна из многочисленных жен отца. И я ее никогда не встречал. По твоему лицу вижу, что ты улавливаешь суть моего повествования. Я немножко напомнил тебе Севу. Только в отличие от Севы, у которого есть любящий отец, а и еще Костя, который относится к нему как к своему внуку, и Катя, у меня не было никого. Я рос в абсолютном одиночестве. Я не прошу тебя о жалости — это просто история, обычная констатация факта. А знаешь, как я стал таким, презираемым тобой, денежным мешком? Отец заметил у меня задатки руководителя, которые отсутствовали в других его детях — они были инфантильными и жадными, а я был целеустремлен и умен. Я стал его орудием для ведения бизнеса. Я говорю так, потому что мой отец делит людей на две категории: нужные и те, кто не представляет никакого интереса. И если человека можно использовать с выгодой для себя, он его использует, даже если это его собственный ребенок. Меня он использовал, чтобы поднять свою компанию на нужный уровень. Я просто инструмент. А самое ужасное во всей этой истории то, что я до сих пор остаюсь одиночкой, который сидит в углу с книжкой в руке. У меня есть отец и братья, а у них есть дети, но для меня все они — пустой звук. Они для меня никто. Давыдов поднялся со стула и достал из шкафчика бутылку «Кортеля». Он налил каждому приличную порцию напитка, поставив стаканы на стол. Давыдов сделал два глотка и посмотрел на Платона, в глазах был насмешливый огонек. — Ты же понимаешь, Уваров, что не сможешь в одночасье стать для меня святым. Не люблю когда мифы так быстро разрушаются. Платон засмеялся и тоже сделал глоток. — Я не буду разрушать твои мифы, Давыдов. Могу ударить тебя, если хочешь, и я вновь стану сыном богатого жлоба. — Ты навсегда останешься сыном богатого жлоба, — сказал Давыдов. — И да, Уваров, ты неправ. — Неужели? И в чем же я неправ? — Платон улыбался, у него почему-то было очень хорошее настроение. Наверное, все из-за бренди. Или из-за того, что он, наконец, смог с кем-то поговорить о своем прошлом? — Во многом, — признался Давыдов. — Ты не умен, не хитер, да и в шахматы, я уверен, хреново играешь, — он загибал пальцы при перечислении, а Платон лишь иронично выгнул бровь. — Но самое главное твое заблуждение в том, что ты одинок. Мой сын тебя обожает, а это, поверь мне, дорогого стоит. — Осторожно, Давыдов, еще немного, и мы с тобой подружимся, — заметил Платон, до капли осушив свой стакан. Давыдов постучал по столу. — Типун тебе на язык, Уваров. Оставайся-ка ты моим недругом, буду держать тебя под боком, абы что ни случилось. — Давыдов поднялся, Платон сделал тоже самое. Хозяин квартиры проводил его до дверей. — Катись к черту, жлоб, — пожелал Платону Давыдов. — Ты само радушие, Давыдов. — Платон начал спускаться вниз по лестнице, но остановился. Он не повернулся к Давыдову, предпочитая сказать это, не видя не лица. — Я люблю твоего сына, Давыдов. Он дороже мне всей моей родни. Я очень хочу, чтобы он оставался мне другом. Хотя бы еще немного. Пожалуйста, — последнее слово он прошептал тихо, лишь для себя. Мужчина спустился вниз и постоял немного под козырьком, ожидая, когда дождь немного поутихнет. Он думал о матери Севы и о том, как она его бросила. Будь он на месте Давыдова, тоже ни за что не простил бы ее. Теперь многое стало ясно Платону. Он понял, что имел в виду Сева, говоря, что его отец в печали, что он никого не хочет впускать в свое сердце. Смог бы он, Платон, впустить кого-то в свое сердце? Вряд ли. Да и некогда ему, работа — это его большая любовь. Ну, еще Сева. «Для человека, никогда не любившего, ты слишком любвеобилен», — усмехнулся Платон и, так и не дождавшись окончания дождя, вышел из-под козырька и отправился домой.***
Двадцать седьмого декабря, за несколько дней до Нового года, жизнь мужчин сделала финт, будто приготовив эту подлянку в качестве предновогоднего подарка, и кардинально изменилась. Давыдов решил сделать в квартире генеральную уборку. Он терпеть не мог этот праздник, однако его любил сын, а еще Давыдову не хотелось утопать в пыли, как в пуховом одеяле, поэтому, когда Платон пришел к нему в гости, чтобы навестить Севу, Давыдов начал эксплуатировать его. — Если хочешь и дальше общаться с Севой, тебе придется мне помочь, — поставил он ультиматум и, уперев руки в боки, стал ждать, что Платон начнет перед ним прыгать на задних лапках. — А ты не слишком зажрался, Давыдов? Может мне корону из скарабеев нацепить тебе на голову, взять барабан и начать вокруг тебя песни распевать? По выражению лица Давыдова можно было понять, что он нисколько не против такого расклада. — Да вот хрен тебе. Убирайся сам. А где Сева? — Платон заглянул в Севину комнату, но мальчугана там не оказалось. — На катке с Костей и его женой. — А ты почему с ними не пошел? — в голосе Платона слышалось осуждение. — Да потому что, мой дотошный Уваров, у Севы аллергия на пыль, а моя квартира — это большой материк для ее обитания: здесь ей хорошо, тепло и постоянный прирост пыленаселения, а еще огромная территория для пылежилищ. Платон усмехнулся, представив в голове фильм: глубоко социальную драму о пыли и ее тяжелом сосуществаовании с человеком, закатал рукава своей рубашки, взял из рук Давыдова тряпку и оглядел квартиру. — Давыдов, ты хоть представляешь, сколько мы будем драить твои апартаменты? — А ты куда-то торопишься? — поддел его Давыдов. Платон уже начинал жалеть о своем откровенном разговоре за стаканом бренди, теперь молодой папка еще более насел на него. — Вот, бери тряпку и протирай эту чертову пыль, нужно ее искоренить. Кстати, необходимо вынести вон те коробки: там детские вещи Севы, нужно будет их выкинуть. Ну что ты вылупился, как егерь на мамонта? Не держать же мне Севины вещи тут. На что они мне? — Может быть, ты женишься, у тебя будут дети, — осторожно предположил Платон, внимательно смотря на Давыдова. Тот скривился. — Чушь не пори, женюсь, как же. Некогда мне жениться, — заявил он, смачивая тряпку в ведре, склонив голову и скрывая лицо — такой разговор не доставлял ему удовольствие, а то, что разговоры с Платоном иногда доставляют ему удовольствие, Давыдов отметил и признал после посиделок с бренди. — Мне нужно сына воспитывать, а еще работать. Видишь, тут как-то не до женитьбы… Блин, Уваров, ты достал лупоглазиком делаться. Бери тряпку и протирай пыль. Бесишь меня. Давыдов воткнул в уши наушники и начал убираться под музыку, а Платон еще некоторое время смотрел на тряпку в своей руке. «По крайней мере, меня никто не выдворит из этого дома, пока я сам не облажаюсь. А еще Сева с отцом не будут страдать из-за того, что их оставили. Они и без того слишком много натерпелись». Он начал убираться в гостиной, а Давыдов прибирал в комнате сына. Дверь в спальню была открыта, и Платон периодически смотрел туда и незаметно наблюдал за Давыдовым. Платон заметил печать печали на его лице. «Как часто Сева видел эту печаль? Как давно? Как понял, что это именно печаль, а не усталость, например? Насколько же чуткий сын у Давыдова». Платон следил за тем, как убирается Давыдов и примечал каждое его действие: как он смачивает тряпку, как протирает полки справа налево, как вздыхает, когда не может достать до труднодоступного места. Платон также приметил и другие вещи, на которые раньше не обращал внимание: Давыдов часто щурился, его левая рука практически не двигалась, а пальцем по ногтю он стучал не только когда нервничал, но и когда напряженно думал. Когда именно Платон стал улавливать эти вещи он не знал, но с каждым разом примечал все больше и больше. Он пришел к выводу, что ему нравится изучать Давыдова, смотреть за изменениями его лица и тела. Давыдов казался ему многогранным, ведь с каждым днем он видел в нем что-то новое. Поймав себя на мысли, что он уже давно смотрит на Славу, Платон отвернулся и стал протирать полку, на которой лежали грамоты Давыдова по шахматам. У Платона тоже было много грамот, в основном по геометрии и черчению. Ему нравилось работать карандашом, представлять объемные формы, фиксировать их и на листе, и в своей памяти, ему нравилась та сложность и вместе с тем простота, которая была скрыта в решениях геометрических задач. «Давыдов будет посложнее этих задачек, — подумал он, вновь выискивая глазами его фигуру в комнате Севы. — Такого человека понять несложно, но невозможно, и в этом его интересность». Мужчина закончил протирать верхушку шкафа и принялся тереть под диваном, представляя (и в этом виноват Давыдов), что он разрушает многомиллиардные пылесемьи, что они страдают и устраивают полную экстренную эвакуацию. — Бегите! — изображая пылинки, говорил Платон, пытаясь имитировать их голоса. И кто бы сказал, что этому детине, говорящему чудным голосом, скоро тридцатник исполнится. — Скорее бегите, опускается желтая пелена! Она накроет нас! А-а-а! — Ты что делаешь? — Давыдов перекидывал мокрую тряпку из одной руки в другую словно это футбольный мяч и с ужасом смотрел на Платоновскую позу кверху задом. — Пылинки эвакуируются, — улыбнулся Платон и показал на свою желтую тряпку, на которой расплывалось большое серое пятно. — Желтая пелена накрывает пылинки, и они устраивают срочную эвакуацию, а те, кто осмелился остаться, будут обречены на поражение. Давыдов не просто улыбнулся, он засмеялся, взявшись руками за живот, мокрая тряпка, что была в его руке, со смачным чвоком прилепилась к боку. И источником смеха впервые был он, Платон, и его бредовая фантазия. У Платона на сердце стало так приятно от его смеха, что он и сам невольно рассмеялся. — Уваров, ты ко всем чертям упоролся. Пылью что ли надышался? — Блин, — притворно испугался Платон. — Пыль эвакуировалась на меня. Что делать? — Снимать штаны и идти в ванную, вот что делать. — Давыдов закончил смеяться и рукавом футболки протер заслезившиеся глаза. — Да, Уваров, с тобой не соскучишься. Ты со шкафом закончил? Тогда заканчивай эвакуацию под диваном и вытуривай Севины коробки к мусорке, а я закончу со своей комнатой. Платон уничтожил весь пылеклан под диваном, промыл тряпку и зашел в Севину комнату за коробками. Папаша постарался на славу — в комнате пахло свежестью, окно было открыто нараспашку. Взгляд Платона зацепился за рисунок, висящий на стене, где были изображены — коряво и по-своему мило — двое мужчин и мальчик в ярких одеждах, а над их головами висело палящее солнце. Ему стало неловко и приятно одновременно: в одной из корявых фигур, тот, что выше, он узнал себя. Платон подошел ближе; что-то просвечивалось из-за другой стороны бумаги, поэтому он перевернул рисунок. На ней был изображен один мужчина и ребенок. Их одежды были обычных, блеклых тонов, а солнца над головами не было, только облака. Он перевернул рисунок обратно, где были трое, и отошел подальше. Этот ребенок всеми силами хотел сделать своего папу счастливым, хотел, чтобы у него была пара. Платон не знал, что чувствовал Слава, глядя на этот рисунок, но самого Платона он сделал невероятно счастливым. Платон взял две маленькие, но тяжелые коробки, водрузил их друг на друга и поплелся к мусорке. В коридоре было слишком тесно, и когда он пробирался со своими коробками, зацепил с негодующим «ой» вышедшего из спальни Давыдова и прижал его к стене — между мужчинами были коробки. У Платона возникло какое-то очень странное чувство. Он никогда не видел Давыдова настолько близко, чтобы заметить, что его голубые глаза были необычайно живыми, яркими; настолько поглощающий взгляд был у него, что внутри у Платона что-то дрогнуло. Он никогда в жизни не чувствовал ту теплоту, которая появилась во всем теле, будто к нему поднесли спичку и зажгли источник, полный этой теплоты. Слава оторопело взглянул на Платона, опустил на мгновение взгляд, пробегаясь им по крышке коробки, а потом вновь поднял, пробормотав что-то настолько неразборчивое, что и сам наверное не понял, что сказал, куда уж там до Платона — в ушах стояла звенящая тишина, будто их пробками заткнули. Ему стало так комфортно в этом тесном коридоре, несмотря на то, что коробки были тяжелыми и давили ему на легкие. Он заметил, какие длинные ресницы у Давыдова и даже увидел, что на кончиках они выгорели. Заметил эту чертову ямку на левой щеке, а сама щека нервно подергивалась. Отдаленно он услышал, как пальцы Давыдова начали выстукивать по ногтю большого пальца дробь, а потом он увидел внезапный испуг в глазах Давыдова, будто Платон сумел полностью подавить его волю, подчинить себе, поглотить. Давыдов не дышал. Платон заметил в его глазах собственное отражение, и это было жутко. У него было выражение лица человека, который познал истину, совершил важное открытие, и он сам был в ужасе от своего открытия и от той правды, что ему открылась. Лицо человека, который сам находился в состоянии глубокого ужаса, испуга. В легких был пожар — оказывается, он не дышал уже очень долго, копируя Давыдова. — Платон? — тихо, словно шорох листьев, позвал его Давыдов. Он впервые назвал его по имени. Без отчества. Наверное, Давыдов и сам этого не заметил, но от Платона это не скрылось. Не могло скрыться. Давыдов был другим. Он даже выглядел теперь иначе, словно у Платона открылись глаза. Все было не так. Все с самого начала было не так. Они с самого начала с Давыдовым сделали все неправильно и из-за этого все пошло кувырком. И если бы не эта первая встреча в кабинете Давыдова тогда, полтора года назад, когда он пришел к нему, после своего отца, чтобы обсудить вопросы возможного объединения фирмы, то, быть может, все не вышло бы так, как вышло, быть может, не появилась бы та антипатия, которая все испортила. Он пришел снова, в октябре, а потом, у самых дверей, на улице, его поймал Сева. И если бы не Сева, который вернул его в кабинет, который стал искать встречи с ним, который попадал в странные, даже абсурдные ситуации, вряд ли бы он понял, что это такое — быть кому-то нужным. Если бы не Сева, он бы не получил врага и друга в одном лице. Сева. Этот маленький мальчик все понял с самого начала. Он медленно подводил все к логическому завершению, и так и должно было быть. Этот пострел понял все давным-давно, еще до того, как Платон увидел его, спешащего к нему навстречу с улыбкой на лице. «Сева, ты ведь сразу все понял, еще на улице, когда взял меня за руку. Ты все просчитал и увидел, что так и должно было быть. Как ты это узнал, мой мальчик? Как ты это понял?» Состояние шока стало отступать от Платона и он с неимоверным усилием смог протиснуться вместе с коробкой, выйти из квартиры и подняться к мусорным бакам. Он поставил коробку рядом и, не смея возвращаться обратно в дом Давыдова, боясь, что, если взглянет на него еще раз, дело плохо кончится и он сделает или скажет что-то опрометчивое, выхватил куртку, висевшую в кармашке и выбежал на улицу, и уже там набрал очень нужный номер. — Дядя Платон? — Вопрошающе смотрел на него мальчик, когда Платон приехал на каток. Они с Севой сели на горячие трубы, наблюдая за катающимися парами, среди которых были и Костя с Катей, которые проживали вторую молодость: держались за руки и выделывали интересные пируэты на льду. Платон повернулся к Севе, а тот все понял без слов. Глаза дяди Платона лихорадочно блестели, он раскраснелся от быстрой ходьбы и был даже красивее, чем раньше. Восторженная улыбка появилась на лице мальчугана. — Ты, наконец-то, решился! — Сева встал с трубы, отбивая пальцами тот же ритм, что и его отец получасом раньше. — Да, малыш. — Платон лучезарно улыбнулся ему. — Ты и так слишком долго ждал. — Я знал, — сказал мальчик, сделав знак «есс». — Я знал, что это случится. Почему ты так долго ждал? — Я не был уверен, что влюблен в твоего папу, — сказал он и погладил ребенка по холодным, красным щекам. — Ну теперь-то ты уверен? — Теперь уверен. — Не переживай, дядя Платон, — твердо заявил мальчик, протягивая ему руку, как деловой бизнесмен. — Вдвоем мы сможем влюбить в тебя папу. — Я тоже так думаю, — заявил в ответ нисколько не сомневающийся в своих силах Платон. Это было в черте его характера: если появилась цель, о которой он еще не ведал часом ранее, то он сделает все возможное, чтобы ее достичь. Его совершенно не волновало, что Давыдов был натуралом. «Недолго ему осталось быть таковым». Теперь до Платона дошло, что все эти махинации, что происходили вокруг них с Давыдовым, задумывались для того, чтобы свести их вместе: чертово колесо, озеро, катамаран, будь он неладен. И в центре всего этого был Сева — ребенок, который всем сердцем хотел осчастливить папу и стал искать ему мужа, потому что мать их оставила. Малыш старался как мог и только Платон виноват, что те чувства, что зарождались в нем глубоко внутри, были симпатией к Давыдову, никак не антипатией. Это была лишь игра, которую он поддерживал в угоду Давыдову, но больше притворяться он не будет. Теперь он знает, что чувствует. Он не чувствовал этого чувства раньше, может быть было что-то похожее, когда он был моложе, но оно все же отличалось от того, что испытывал сейчас, и когда оно появилось и прорвалось наружу он не станет им пренебрегать. Это чувство нуждалось в выходе. Нуждалось во взаимности. «Ничего, ждать я умею, и буду добиваться Давыдова столько сколько нужно». — Вдвоем у нас получится заставить папу открыть тебе свое сердце! — пафосно заключил Сева. Платон вновь пожал ему руку. — Есть три вещи, малыш. Первое, кто в твоей команде? Второе, ты должен рассказать мне все о своем отце: что он любит, не любит, что слушает, с кем ссорится кроме меня. Обо всем. И третье, нам с тобой понадобится терпение, потому что твой отец будет долго ломаться. Сева хитренько улыбнулся. — Ничего подобного, дядя Платон, папа не сможет долго ломаться. Теперь ты со мной, а вдвоем мы все сделаем как надо. У тебя есть с собой блокнот? Пойдем в теплое место, дядя Платон, нам нужно многое обсудить. Костя! Катя! — Мальчик помахал им рукой, подзывая. Платон сразу догадался, что эти двое в курсе происходящего. — Так значит, мы будем из босса делать «по мальчикам», — проговорил Костя, послушав Севу. Он оглядел Платона с ног до головы и положительно его оценив, протянул руку. Платон охотно ее пожал. — Что ж, может это и не самый плохой вариант. С девушками ему все равно не везет. Чур, Платон Александрович, босса нашего не обижайте. Видите, как надолго все затянулось. — Не волнуйтесь, Константин Иванович. Я его никогда не обижу. — Пойдемте, — поманил их Сева. — Нам нужен план действий.***
Варлахин слегка задержался после окончания рабочего дня. Нет, он не настолько хороший сотрудник, ему даже не доплачивали за это. Все очень просто: когда он собирался выходить из здания, туда нежданно нагрянула его половинка. Ну не убегать же от нее сломя голову. Так уж получилось, что Варлахин вновь вернулся к своему рабочему столу, но уже не в качестве секретаря, а в качестве «кузнеца» — творца любви. Настроение Варлахина подскочило на триста градусов, как у вскипевшего чайника, более того, у него кипело так сильно, что уже натирало, жгло и пережимало все, что только можно. А уж как все горело у его половинки! Как будто оба спустились прямо в жерло Везувия. Варлахин долго ждать не стал, про предварительные ласки напрочь забыл и стал ковать железо пока горячо. Да так «ковал», что «железу» не молчалось. Оно трещало, шипело, и твердело по мере наращивания силы удара «молотом». Пока «кузнец» был занят своим «счастьем», он даже не заметил, что в офисе появился кое-кто еще. Его босс. Варлахин застыл на месте. Не сказать, что ему было тревожно. Ему было чертовски дискомфортно, ибо босс — гей, а он светит голой, поднятой кверху, жопой. Еще возбудит его ненароком, а этого ему никак не нужно. Уваров, не замечая присутствия посторонних лиц, зашел к себе в кабинет, забрал оттуда кипу бумаг и закрыл дверь своего офиса. Дойдя до лестницы он, не оборачиваясь, крикнул: — Хорошего вечера, Варлахин! И ушел, будто ничего и не было. Варлахин от изумления открыл рот. Его «счастье», что лежало под ним и тихонечко остывало, подало голос, кажется и не заметив, что в офисе только что был посторонний: — Аспарагус, ты чего завис? Варлахин продолжал смотреть на лестницу, а потом опустил голову вниз, едва сдерживаясь от смеха. — Аллилуйя! Личная жизнь спасена. Босс влюбился. А значит, все получится. Эх, не зря я над аляской поколдовал, не зря. Молодец, Сева. — «Кование» продолжилось, а «железо» более не остывало.***
Был понедельник, двадцать девятое декабря. Платон в хорошем пальто, которое уж точно не разорвется, если потянуть, нормально одетый, а не в каком-нибудь нелепом костюме, без селедки на голове, приехал к Давыдову домой. Сева в это время находился в гостях у своей подруги Риты, а Костя обещал за ним заехать лишь к вечеру, поэтому им с Давыдовым никто не помешает. Платон прекрасно понимал и представлял, что именно произойдет сегодня, и это, к сожалению, и отдаленно не будет напоминать романтику. Мужчина был к этому готов. Он был готов и к тому, что Давыдов не примет его маленькое откровение и будет гнать его в шею, зарядит хуком слева и коленом в живот, заявив, что он больше не увидит Севу. Платон лишь надеялся, что когда Давыдов будет это говорить, они будут стоять в тесном коридорчике Давыдова, и он сможет урвать хотя бы один недопоцелуй. Он уже миллиард раз успел пожалеть, что не сделал этого в прошлый раз. Правда в прошлый раз в шоке был не только Давыдов, но и он сам, поэтому вряд ли из этого что-то да вышло. Нажав на звонок, он стал ждать, когда хозяин квартиры откроет дверь. Произошло это минут пять спустя, когда Платон начал долбить ногой в железную дверь. — Уваров, ты совсем сдурел? — Давыдов был с заспанным лицом и взлохмаченными волосами — Платон оторвал его ото сна. Уварову очень понравился такой Давыдов, напоминающий домовенка. — Это тебе. Платон подкинул цветы и, несмотря на недосып, Давыдов ловко поймал букет. Он вошел в дом, не дожидаясь приглашения, а прифигевший Давыдов зашел за ним. — Что это такое? — Хризантемы. Твои любимые, — ответил Платон, снимая верхнюю одежду (пальто он решил далеко не убирать, потому что, скорее всего, из квартиры его катапультируют) и усаживаясь на удобный стул на кухне. Он облокотился о стену и заулыбался, следя за реакцией Давыдова, а реакция у него была прелестная — глубокий шок. На это Платон и рассчитывал. Платон вспомнил тот момент, когда он спросил у Севы про любимые цветы отца (в такой нетрадиционной ситуации стоило начать с традиционного букета, если он собирался заявить о себе). «Хренатема», — уверенно ответил ему Сева, а Платон закатился под стол от смеха под удивленные взгляды мальчика. Кажется, он так и не понял, что сказал что-то нехорошее. Давыдов поставил цветы в банку из-под огурцов, кажется не сознавая, что он делает: отрыв ото сна и внезапное появление незваного гостя с букетом в руке сделали свое дело (кстати, огурцы там до сих пор плавали). Скрестив руки на груди, он повернулся к Платону. — Ты сегодня какой-то дохрена мистический. Уваров, ты часом не заболел? К чему цветочки? Иль с Новым годом решил заранее поздравить? Ради бога, сотри аллигатора с лица — у тебя слишком много зубов, и их сияние режет глаза. — Чем тебе не нравится моя керамическая продукция? — поинтересовался Платон. Улыбку он все же стер, но ухмылку нарисовал. Он предчувствовал, что разговор будет долгий. — Чай гостю не нальешь? — Наглая твоя душонка, — пробурчал Давыдов, ставя за плиту чайник. — Севы нет. Ушел в гости к Рите. — Я в курсе, — продолжал ухмыляться Платон, подперев ладонью щеку. — Ну конечно, я и не сомневался. Тогда нафига ты приперся, если знал, что Севы нет? Чтобы цветы подарить? Платон набрал в грудь побольше воздуха. «Пора. Скрестим пальцы на авось». — Я здесь по твою душу, Давыдов. — Ты мне напоминаешь Ганнибала Лектора, когда вот так улыбаешься. Это напрягает, знаешь ли. Что случилось-то? Большой куш сорвал? — Еще какой куш, Давыдов, ты себе не представляешь. Я влюбился. — Платона так и подмывало издать какой-то странный звук, идущий изнутри, означавший нетерпение, но он только продолжал сидеть в своей расслабленной позе, подперев голову одной рукой, а другой, которая пряталась под пальто, сильно скрестив пальцы. Давыдов как стоял около плиты, так и стоял. Пока он ничего не понимал. — Поздравляю, Уваров. Это великолепно, — ровно произнес он, как человек, который не видит в сим факте что-либо особенное. — Я тоже так считаю. — И кто это? — спросил Давыдов только лишь для того, чтобы поддержать диалог. Что-то в голосе Уварова подсказывало ему, что он хочет, чтобы ему задали именно этот вопрос. — Ты. «Жалко у меня нет фотоаппарата, — подумал Платон, запоминая в мельчайших деталях вытянувшееся и в момент убравшее с себя остатки сна Давыдовское лицо. — Буду рассказывать об этой реакции Севиным детям». — Уваров, у тебя абсолютно ебанутое чувство юмора. — Какое-то мгновение он стоял, словно громом пораженный, а потом инстинктивно попятился от плиты и подвинулся ближе к дверям кухни. Платон решил не беспокоить его и не пугать лишний раз, поэтому продолжал спокойно сидеть на своем месте. — Знаю. Поэтому говорю вполне серьезно, — не особо церемонясь, Платон взял со стола печеньку и стал ее грызть. — Ты голубой что ли? — Давыдов прислонился спиной к косяку. Платону было его почти жалко, но он предпочитал вываливать все сразу, а не подготавливать Давыдова потихоньку — с таким человеком лучше не церемониться. — Как ясное небо. — Платон звучно откусил печеньку, и Давыдов поежился от этого звука. Ему нравилось смотреть в эти голубые глаза, и ему было в новинку видеть в них такое удивление. — Чайник кипит, Давыдов. Выключи. — Сам выключи. Пожав плечами, Платон медленно поднялся, положив лежащее на коленях пальто на стул. Делал это он нарочито медленно, под визг чайника. Заварил себе и Давыдову чай. На чай хозяин квартиры не обратил внимания, а сразу достал из шкафа бренди и начал пить большими глотками. Держался он так же на безопасном расстоянии, около двери. — Я не гомик, — резко сказал Давыдов, после пятого глотка. — Ты думаешь, меня это остановит? — иронично заметил Платон, помешивая в чашке кусочек сахара. Давыдов запомнил, что он любит рафинад, и держал его в доме про запас. Платону это понравилось. Мелочь, а приятно. А о том, что покупкой рафинада занимался именно Слава, без напоминания сына, поведал Платону Сева. — Должно, — уверенно произнес он, делая еще два больших глотка. — То, что я давно не был с женщинами, не значит, что я по мужикам, ясно? Платон специально громко стучал ложкой по краям чашки: Давыдов это ненавидел, и он это запомнил. — Мне нравится женское тело. — Я тебя поздравляю, Давыдов, а мне нравится твое. — Насколько Платон мог судить по той одежде, что видел на нем, а сидела она очень и очень хорошо, у Давыдова было крепкое, жилистое тело, как раз такое, какое ему нравится. А вкупе с внутренним обаянием и этим редким, но таким задорным смехом, Давыдов был просто вне конкуренции. «Черт, — вздохнул Платон. — Мне он действительно нравится». То ли от бренди, то ли от жары в квартире, а может и от обычного смущения, но Давыдов покраснел. Пальцы, незанятые бренди, начали выстукивать по ногтю. — Уваров, лучше заткнись, пока я не разбил твою счастливую рожу. Еще немного и подумаю, что она такая, потому что ты и впрямь влюбился. — А чем я плох, Давыдов? Давай, скажи. — Платон бесшумно отпил свой сладкий чай. Нотки бергамота сразу ударили в нос. Давыдовы не пили чай с бергамотом. Они вообще не любили травяные добавки в чаях. Платон улыбнулся в кромку чашки. Лицо мужчины с бренди в руке скривилось. — Ну хотя бы тем, что ты мужик и у тебя нет третьего размера. Платон опустил глаза, будто только что заметил, что у него отсутствует пышная грудь. — Согласен, сисек у меня нет, но соски имеются. Пойдет? Они, кстати, очень чувствительные. Давыдов поморщился, кажется, представив картинку, которую не раз представлял сам Платон. Только, в отличие от Платона, хозяину квартиры эта картинка не понравилась. — У тебя нет бедер. — У меня есть бедра. Давыдов нахмурился. — Ты понял, что я имею в виду. — Ну хорошо, — согласился Платон. — Но если я сделаю так, — он привстал и попытался принять позу Венеры Милосской, — то будет вполне сносно. Давыдов понять не мог: либо Платон серьезен, либо он серьезно его троллит. — Ладно, с бедрами я остаюсь в минусе, — признал Платон сей факт, досадно выдохнув, — но у меня шикарная задница. Этого можешь не отрицать. — Только не вздумай мне ее демонстрировать! — прокричал Давыдов видя, что Платон вновь приподнялся для показательных выступлений. Тот прилежно опустился на свой стул, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться от потерянного лица Давыдова, и вновь аккуратно уложил пальто себе на колени. — Ну хорошо, Уваров, раз до тебя не допетривает. Мне совершенно неинтересен твой член. — Ты просто его не видел, — заявил Платон, даже не обращая внимания на явное неудовольствие Давыдова и то, что его уже порядком мутит от разговоров о мужской анатомии. — Сядь сейчас же, пока я не оставил тебя евнухом! — Давыдов глотнул еще бренди. Платон всерьез стал опасаться за то, что он почти захмелел и сейчас свалится прямо здесь. А Платона совершенно небезопасно оставлять рядом с бездыханным телом Давыдова. Исключительно для блага последнего. — Ты слишком напряжен, Давыдов. Хочешь, массаж сделаю? — Тут Платон должен был признаться, что он откровенно издевался над беспомощностью Давыдова и, скорее всего, перегибал палку, но соблазн был велик, что сказать. Тот уже ничего не мог придумать, чтобы хоть как-то охладить влюбленный пыл Платона. — Сиди на месте, не дыши и не смотри на меня. — Он потер ладонью лоб, чувствуя, что ситуация давно вышла из-под контроля и движется к краху. — Ладно, ты не хочешь принять мое физическое омерзение к тебе. — Тут Платон отметил про себя, что «эмоциональное» отторжение его персона не вызывает. Уж не надежда ли затеплилась в нем? Да он, оказывается, был тем еще оптимистом. — Не хочешь принять то, что я не гей. Хорошо, тогда ты просто обязан признать то, что по характеру мы с тобой абсолютно никак несовместимы. — Тут, к твоей вящей радости, я с тобой соглашусь, но… Да, Давыдов, всегда есть «но». Я считаю, что это даже пикантно, что мы с тобой чем-то не похожи. — Чем-то? — Давыдов засмеялся. — Мы с тобой абсолютно разные. — Ну, не абсолютно, не выдумывай. Мы с тобой непохожи в том, что ты — отец, а я не познал этой радости. А еще я более спокойный и терпеливый, а ты можешь завестись с пол-оборота, хотя я слышал, что с остальными людьми ты не такой. Только я могу тебя разозлить, да? Это даже льстит мне. В остальном же мы с тобой чертовски похожи. — Сплюнь. Это совершенно не так. Платон начал перечислять. — Мы оба руководители: обожаем командовать и отдавать приказы. У нас аналитический склад ума. Оба до невозможности принципиальны. Ответственны. Прямолинейны. Трудоголики. Терпеть не можем, когда что-то идет не по нашим правилам. Оба были не самыми счастливыми людьми. Ну, как тебе для начала? Я могу перечислять долго. А знаешь, что мне лично в тебе нравится, Давыдов, кроме вышеперечисленного? То, что ты готов на все, ради сына, а это о многом говорит. Мне нравится твоя язвительность. Нравится то, что ты до крови из ушей будешь отстаивать свою правоту. Нравится, как ты улыбаешься, а смеешься ты просто фантастически. Нравится твоя дебильная привычка стучать пальцем по ногтю. Ты мне нравишься просто как человек. А еще ты чертовски привлекательный. — Блядь, — простонал Давыдов, поднимаясь со стула, на который рухнул в качестве поддержки, ибо почувствовал приятную хмель в голове из-за воздействия чудотворного бр, встал у раковины и заткнул уши руками. — Уберите от меня этого гомосека! Я больше не могу выслушивать то, что он считает меня привлекательным. — Чертовски привлекательным, — поправил его Платон, чем вызвал еще больше стонов у Давыдова. — Ничего, Давыдов, ты привыкнешь. Я буду каждый день говорить, как сильно ты мне нравишься. Платон поднялся и убрал свою чашку в раковину. Давыдов вжался в угол, лишь бы не соприкоснуться с ним. — Не понял, что ты сейчас сказал? — А разве я не объяснился? — Платон склонился над Давыдовым, заставляя того сжаться, всем своим видом бросая ему вызов. — Давыдов, я буду ухаживать за тобой. — Ты из ума выжил? — Давыдов ошалело уставился на него. — Ты вообще слышал, что я тебе говорил? Да я тебя вообще на порог не пущу. — Извини, Давыдов, но тебе придется, иначе как ты объяснишь Севе, что дядя Платон больше не будет приходить? Вряд ли он что-то поймет про гомосексуалов. — Он заметил, как Давыдов скуксился, видимо представ перспективу вновь рассказывать Севе о невозможности романтических отношений между мужчинами, и о том, как Слава назвал Костю не-мужчиной. — Ну вот, я дал тебе пищу для размышлений. Пока ты будешь изобретать велосипед, чтобы отвадить меня от Севы, я буду за тобой ухаживать. Извини, Давыдов, но то, что ты натурал, мне ни капельки не помешает. — Тысячу лет будешь ждать и ничего не получишь! — вскричал Давыдов, выпрямляясь и слегка задев волосами ладонь Платона. Слава даже вздрогнул от этого, будто кончики волос имели собственную кожу. — Да хоть тысячу и один день. И умрем вместе. Я буду ждать столько, сколько нужно, Давыдов. Наоборот, мне даже интересно, на сколько тебя хватит. Платон провел кончиком пальца по волосам Давыдова, что щекотали его ладонь, посмотрел на мужчину, подумал, что с недопоцелуями стоит подождать, ибо есть вероятность использования хука слева, и, не прощаясь, вышел из квартиры, а Давыдов так и остался стоять в углу, ошарашенный тем, что только что услышал. «В меня влюбился гей. Этот гей мой недруг, да еще и конкурент, который хочет заполучить мою фирму. А еще его обожает Сева. Как я объясню Севе, кто такой этот Уваров? Я уже однажды пытался это сделать и ничего не вышло. Надо вдарить этому Уварову как можно сильнее, чтобы вышибить из него весь этот гейский дух. Пусть только попробует что-то предпринять. Живо станет кастратом. Ждать он будет. Ну-ну, жди. Состаришься».***
— Убери свою Пизанскую башню с моего бедра. — Я просто помочь хотел. — Я вижу, как и чем ты хотел мне помочь. Убрал свой хуй с моего бедра и отодвинулся на два метра. Вчера вечером Платону позвонил Сева и пригласил отметить с ними Новый год, а на фоне Севиной радости слышалось недовольное бормотание Давыдова. Платон представил, как тот возмущается, яростно выстукивает пальцами и ругается сквозь зубы «ляськами-масяськами», и у него как-то потеплело на сердце. Нравилось ему то, что Давыдов ненавидит его от всей души. Вот это принципиальность! Когда он пришел к Давыдовым, Слава встретил его в грязных, дырявых трениках и рубашке, ей-богу пережившей Первую мировую войну и первую треть Гражданской. — Привет, красавчик, — поприветствовал его Платон, прекрасно понимая, зачем Давыдов так оделся. — Поцелуй в щеку? — Еще Платону нравилось стереотипно себя вести — Давыдов шугался гейских закидонов, как вампир святой воды и чеснока, а Платон этим пользовался. — Быстро проходи и не задерживайся. — Давыдов пытался раствориться в стене, но, к его сожалению, стена не захотела принять столь ценный дар в его лице. Сева встретил Платона с большой коробкой в руках. — Это тебе, дядя Платон, от нас с папой. С наступающим! Платон поблагодарил мальчонку и открыл свой подарок. Внутри лежали вязаные носки (интересно, от кого же это?) отвратительной расцветки а-ля «меня стошнило клубничным йогуртом с кусочками киви», но очень теплые, с овечьей шерстью внутри и картинка «Папы и я» в стиле квиллинга. Картинка была похожа на ту, что висела в комнате мальчика. Платон очень растрогался. В его бумажнике до сих пор лежал уже сдувшийся голубой шарик, который ему подарил Сева в «Мире Грез». Теперь к его дорогим подаркам добавится и этот рисунок. — Спасибо, малыш, — и чтобы Давыдов не услышал, тихо прошептал: — Так все и будет, обещаю. — Я знаю, — подмигнул мальчик. Он раскрыл подарок Платона и вытащил вертолет с пультом управления. — Круто! Спасибо, дядя Платон! Каким бы взрослым Сева себя не считал, он все равно оставался ребенком и радовался таким вот мелочам. — Постарайся ничего не разбить, сын! — напомнил отец, а потом повернулся к Платону. — Отличный подарок, Давыдов. Сделаны с душой. И ведь потратил время, чтобы их связать. Да еще и овечья шерсть внутри. Заботишься, чтобы мои ноги были в тепле? Признай, что беспокоишься, хоть и корчишь из себя буку. Ты просто золотце, Давыдов, — усмехнулся Платон, напяливая на ноги вязаные носки. Если бы не кошмарная расцветка, то их можно было выставлять в музее. — Я тебе тоже подарок приготовил. Держи. — Ты все подарки вот так швыряешь? — Давыдов открыл коробку и ужаснулся, увидев презент. — Что за дерьмо? — Почитай на досуге. Я хочу, чтобы ты был ко всему готов, когда придет время. Давыдов приподнял сервированный стол и подставил книгу, которая, к слову, называлась «Камасутра для геев», предварительно перевернув обложкой вниз, под ножку стола. Стол, стоявший до этого ровно и точно по горизонтали, немного изменил угол своего наклона из-за подложенной книги. Фуршет опасно накренился, бокалы звякнули. Слава не обратил на это внимание, будто так и надо. — Очень полезный подарок, Уваров. Ему сразу нашлось применение. Платон ожидал, что он сделает нечто подобное и не мог не улыбнуться. Давыдов, недовольный как Царевна Несмеяна, буравил Платона презрительным взглядом. Платон тоже не отставал от Давыдова и совершенно так же буравил его взглядом, но другим. Голодным. И не еды ему хотелось. — Я тебя сразу предупреждаю, Уваров. Тебя сюда пригласил Сева. Если что-то пойдет не так, то ты будешь весь Новый год пересчитывать зубы, которые тебе удастся сохранить. — Постараюсь нарваться на неприятности. Очень уж хочется посмотреть, как ты дотронешься до меня, если боишься даже стоять рядом, — хмыкнул Платон, скрестив руки на груди. — Просто не провоцируй меня, Уваров, — отвернулся Давыдов, не в силах больше смотреть на Уварова. Тот его очень сильно выматывал, ведь Слава все свои силы пускал на то, чтобы держать рядом с ним ухо востро. «Ну как же не провоцировать, если ты на это нарываешься?» Они направились на кухню, где Давыдов начал что-то нарезать, периодически косясь на Платона, чтобы убедиться, что тот сидит на месте и не пытается залезть на его территорию. Сам Платон думал об этой кухне, как о каком-то знаковом месте. Именно здесь они подрались с Давыдовым в октябре, когда он пришел навестить болевшего Севу. Давыдов был у него в руках. Платон прижимался к нему всем своим телом. Ну почему тогда он не задумывался о Давыдове, как о мужчине? Почему тогда он смотрел на него без всякой задней мысли? Он ведь был так близко. Возможно, виноваты в этом действительно чувства, ведь они появились раньше, чем наступила физиологическая реакция. Платон посмотрел на Давыдова, склонившегося над духовкой и проверяющего, не готова ли курица и не мог отвести глаз от его фигуры. Его отросшие черные волосы с несколькими белыми волосинками падали ему на лоб. Давыдов упрямо пытался их убрать, но они все равно лезли в глаза. Он с такой сосредоточенностью пялился на духовку, будто подглядывал за занимающейся сексом парочкой. А потом он нахмурил брови и стал тыкать ножом в мясо, проверяя его готовность. Платона в жар бросило, и в этом виновата вовсе не курица. В штанах у него встало так, что не заметит разве что крот. Ища глазами полотенце, он набросил его на бедра, пытаясь прикрыть свое возбуждение. Платон пытался не думать о заднице Давыдова, но развратная картинка никак не хотела покинуть его давно нетраханный мозг. — Чертова курица никак не приготовится, — пробормотал Давыдов, кажется, истыкав курицу вдоль и поперек. — Давай, я посмотрю, — низким голосом сказал Платон, вставая позади него. — Я вижу куда ты хочешь посмотреть. Убери свой хуй от моего бедра и отодвинься на два метра, — злобно сказал Давыдов, выпрямляясь. Платону пришлось отойти для его же блага. Еще немного, и Давыдов будет изнасилован, а потом Уваров останется без зубов, потому что Давыдов просто так не угрожает. — Если хочешь мне помочь, возьми и порежь лук. Я с него всегда плачу. — Как и другие семь миллиардов человек. — Платон встал так, чтобы его возбужденного члена не было видно, и достал из ведра лук. Если хочешь отбить у самого себя желание — смело чисть лук, ибо от мокрых глаз и ужасного запаха ты сразу забудешь о сексе и обо всем, что с ним связано. — Столько хватит? — спросил Платон, нарезав довольно приличную кучу. — И почему вампиров убивает чеснок? Их по-любому должен убивать лук. — Теперь я знаю твое слабое место, Уваров. Нужно сделать луковый оберег. После этого ты вряд ли станешь считать меня милым. — Намажься хоть фекалиями, облейся медом и вареньем и позови мух танцевать джигу-дрыгу на твоем теле — мне все равно. Станешь менее аппетитным, но все также будешь нравиться. И вновь Платон стал свидетелем того, как смеется Давыдов. И снова он был причиной такого странного, непривычного звука. — Тебе точно третий десяток, Уваров? Ведешь себя как желторотик, ей-богу. — Сказал человек, который «убивает» пылесемьи, — буркнул Платон, слегка расстроившись. «Давыдов сам еще такой ребенок, а я частенько об этом забываю». Он наклонился, чтобы подобрать упавшую луковую шелуху, как в кухню с шумом что-то влетело, а потом послышался стон боли. Платон поднял голову. На кухню вбежал Сева, а вертолетик, который он разыскивал, лежал у ног Давыдова. Сам Давыдов прижимал руку к паху и полустонал, полукричал: — Ляськи в масяськи! Ляськи-масяськи! Это было очень больно. Даже смотреть на это было чертовски больно. Защити Боже от потерявших управление игрушечных вертолетиков. — Ой, папа, прости меня! — Сева хотел было подойти к отцу, но Платон утащил мальчика в гостиную и вертолет прихватил с собой. — Сиди здесь, малыш. Твой папа сейчас явно не в том настроении, чтобы выслушивать извинения. Сева спрятал с глаз долой игрушку и до конца вечера ее не вынимал. Давыдов появился в гостиной спустя полчаса, напихав в штаны холодную примочку. Вздыбившееся достоинство теперь напоминало Платону о том, как же Давыдову, наверное, больно, но, несмотря на это, его сильно пробивало на ха-ха. — Скажи хоть слово — мигом вылетишь из окна, — гаркнул Давыдов, аккуратно садясь на стул. По тому, как скривилось его лицо, можно было понять до какой степени он страдал. — Переодеться решил? — Платон честно-честно старался быть серьезным, но у него это плохо получалось. Давыдов снял свои жуткие треники и надел черные брюки и белую рубашку. Несложно догадаться, каково было Платону сидеть рядом с ним, а то, что выпирало из брюк (к сожалению это была лишь примочка со льдом) не слабо стимулировало воображение Уварова. А он, как человек, обладающий художественным талантом, был заинтересован в стимуляции воображения. — Вертолет сделал удивительно большую дырку прямо по центру, — Давыдов налил себе шампанского и, как догадался Платон, кое-что покрепче, взятое из его запасов на кухне. — Мне не хотелось тебя смущать своим видом. От столь изысканного поведения Давыдова, сдерживающегося благодаря шампанскому, Платона подмывало рассмеяться. Он сделал вид, что чихнул пять раз подряд в салфетку, получив от Севы пожелание быть здоровым. Давыдов, судя по выражению его лица, с сыном был категорически не согласен. Будучи хозяином дома, Давыдову положено было ухаживать («Забавное слово», — думал Платон) за гостем. Сева помогал отцу, накладывая на тарелку Платона все, что попадалось ему на глаза. В итоге, на блюдечке Уварова громоздилась большая куча оливье, приправленная лимонами, апельсинами, крабовым салатом, рыбой, конфетками, мармеладками. А сверху лежала курица с картошечкой. — Не стесняйся, дядя Платон, — подбодрил его мальчик, в тарелке которого лежал тортик. — Точно, не стесняйтесь, — Давыдов с нажимом произнес последнее слово, вгрызаясь в куриную ножку. «Что-то мне подсказывает, будь его воля он бы вгрызся таким образом в мою шею, и не ради того, чтобы поставить засос», — заметил Платон, решая начать вечер с оливье. На куриную ножку он без содрогания смотреть не мог. Предновогодний вечер они проводили за телевизором. Но если все нормальные люди смотрели какой-нибудь новогодний фильм или концерт, то они решили соригинальничать и включили «Лунтика», на котором настоял Сева. Он с любопытством смотрел на то, как Вупсень и Пупсень стебались над Кузей, который, собственно, на стёб вёлся. Севе нравилось смотреть на это, а вот его «отцов» мультик конкретно вымораживал и заставлял биться в конвульсиях не от смеха, а от огромного количества серий, что были на диске. — Мне нужно что-то посерьезней, — заявил Давыдов, когда увидел вяжущего свитер Лунтика. Платону этот момент напомнил самого хозяина дома, который имел при себе такое хобби. — Нужен очень крепкий чай, — имея в виду, конечно же, тот самый «чай», который дети до восемнадцати пить не могут. Платон пошел с ним за компанию по двум причинам: во-первых, ему тоже срочно нужен был целебный «чай» Давыдова, а во-вторых, потому что Сева весь вечер сверлил его взглядом заставляя хоть что-то делать, а если что-то делать, то делать без присутствия Севы, ибо это могут видеть только люди старше восемнадцати. Нет, даже двадцати одного. Давыдов разлил по фужерам добрую порцию крепкого «чая» и, не спрашивая Платона ни о чем, протянул один из бокалов. Наверное, его кататоничное лицо подсказало Давыдову, что Платон тоже не фанат «Лунтика». Год был насыщенным и тяжелым, поэтому не грех было вытолкнуть его за порог, ссобственно, может быть поэтому они выпили почти весь запас «чая», когда Платон понял, что Давыдов говорит с ним по-братски и по душам. Платон был слегка хмельной, но соображающий, в отличие от Давыдова, который захмелел довольно-таки быстро — возможно, сказывалась напряженная неделя. Платон понял, что Давыдов в замечательном расположении духа, когда увидел, что он спокойно спустил брюки со словами: «Лед превратился в водичку» и засунул руку себе в трусы. Как они пришли к такому, да как вообще разговор зашел в такое русло — Платон как-то упустил из виду. Он, к концу вечера достигший пика своего вожделения понял, что недотрах у него серьезнейший, ибо Давыдов со спущенными брюками и руками в трусах — это то, что доктор прописал. По тому, как Платон смотрел на него, Давыдов протрезвел и уразумел, что зря пил с ним крепкий напиток, а еще и в трусы полез (пить с Уваровым что-то крепче зеленого чая с ромашкой категорически противопоказано). Это была большая ошибка с его стороны. Когда Платон, загипнотизированный позой Бронислава, поднялся с места, Давыдов, забыв про спущенные штаны, начал ковылять к выходу. Спасло его и, соответственно, помешало Платону то, что на кухню ворвался радостный Сева, выкрикивая цифры, означавшие отсчет до конца Нового года. Мальчика совершенно не смутил вид отца, стоявшего со спущенными штанами. Может ему жарко стало. Пробормотав что-то нечленораздельное себе под нос, мужчины (один бормотал «Спасибо, Боже!», второй «Ляськи-масяськи, ну что за подстава!») направились в гостиную. На диване вовсю прыгал Сева, держа в одной руке сок, а во второй свисток. Он подозвал «пап» к себе, и когда те подошли, сел на их плечи так, что правая нога находилась на плече Платона, а левая на плече отца. — С Новым годом, папы! — поздравил их мальчик, когда отсчет закончился, и растрепал их густые волосы, потому что такую привычку имели и сами мужчины по отношению к Севиным волосам. «Отцы» повернули друг к другу головы, обратив внимание на то, как назвал их Сева. И если Платону было приятно, что ребенок считает его своим папой, то Давыдов несомненно испытывал неудовольствие от столь неподходящей для себя пары. — Я с тобой больше пить не буду, — прошипел Давыдов, пока Сева пел новогодние песенки, удобно устроившись на отцовых плечах. — Мне больше и не понадобится алкоголь, чтобы сделать то, что я хочу, — заявил Платон, буравя его глазами. И только Сева, заставший своих «отцов» на кухне, был доволен. И неважно, что ему пришлось смотреть этот стрёмный мультик, чтобы спровадить их на кухню, где они наконец смогли бы поцеловаться. Мальчик был не очень уверен, что они целовались на кухне, потому как ему казалось, что он им помешал это сделать, но он был абсолютно убежден, что они собирались это сделать (одна сторона уж точно собиралась). «Осталось немножко, — сказал себе Сева. — Они ведь не знают, что я загадал желание, а желания, загаданные в новогоднюю ночь, всегда исполняются».***
Платон пришел на работу слишком рано: его подчиненных еще не было на рабочих местах. Обычно их шеф всегда задерживался, позволяя нерадивым сотрудникам прийти чуть раньше него, чтобы не приписать на их счет опоздание. Уваров оглядел пустой офис в надежде, что еще никого нет. Он специально пришел пораньше, чтобы подготовиться и привести себя в порядок. Его слишком глазастый секретарь мог заметить настроение шефа, а Платону это было не нужно. Мужчина сел на стол секретаря, раскачивая ногами туда-сюда, и уставился на герань на соседнем столе, которая словно обладала гипнотическими свойствами. Сегодня ему исполнилось тридцать лет. Звонков с поздравлениями от родни можно было не ждать. Отец с братьями не знали, какого числа он родился, а кроме них, его никто и не мог поздравить. Разве что сотрудники из отдела кадров, где хранится папочка с его данными, да только на кой-черт ему это нужно. Однокашники могли поздравить если только не совсем сильно закопались в свои дела, да и если помнят какой сейчас месяц и год на дворе. Первым его поздравил сегодня рано утром конечно же Сева. Мальчик тихо прошептал поздравительные слова и быстро попрощался с ним, потому что услышал, как проснулся его отец. Его отец. Это еще одна маленькая проблема, что не давала покоя Платону. Нет, он не отчаивался и был серьезен, утверждая, что будет ждать столько, сколько нужно. Просто именно в этот день, в свой юбилей, ему хотелось провести вместе с двумя очень важными для него людьми, с двумя «С» как он их называл про себя: с Севой и Славой. Он не расстраивался. Следующий его день рождения они точно отпразднуют вместе. — Ранёхонько вы, Платон Александрович. Чего нос повесили? Имениннику не пристало так выглядеть. Уваров удивился, когда из его кабинета вышел Варлахин, как всегда с бумагами в руке. Как он мог подумать, что его вездесущий секретарь может не знать о дне рождения руководства. — А я-то надеялся на одиночество, — Платон устало улыбнулся и подвинулся, чтобы секретарь сел рядышком. — Все-то ты знаешь, Анатолий, хоть и работаешь не так давно. — В вашем офисе одиноким себя точно не почувствуешь и, — добавил он, усаживаясь, — за это — за то, что в курсе событий — вы мне и платите. Платон улыбнулся и продолжил третировать герань, которая отчего-то не давала ему покоя. Лишняя она на этом столике. Очень лишняя. Платона подмывало выкинуть ее в окно. — Неправильно вы действуете, Платон Александрович. С натуралами надо по-другому. Платон удивленно приподнял брови. О том, что Костя и Катя в команде он знал, но, что и Варлахин тоже — это была новость. — И тебя ребенок завербовал? Варлахин улыбнулся во весь рот. — Вы уж извините меня за аляску, но так было нужно. — Вычту из твоей премии, — хмыкнул Платон. Он потер ладонью болевшую шею и косо глянул на секретаря. — И давно ты знаешь? Секретарь сделал вид, что роется в чертогах разума. — Вы бы, босс, почаще оставляли в офисе ваши игрушки, тогда бы я в первый день все узнал. Платон вспомнил про внушительный фаллос: подарок старого друга, который был вручен шутки ради, без расчета, что его когда-либо взаправду использует по назначению сам именинник, но Платону эта игрушка подошла как нельзя кстати и помогала разнообразить тяжелые трудовые дни. Его-то он как раз не мог найти дома. Так значит, вот где он был все это время. — А тебе-то откуда знать, как нужно действовать с натуралами? — спросил секретаря Платон, возвращаясь к началу их разговора. — Знаю, — хитренько заметил Варлахин. — Сам намучился с одним. И с вами поделюсь опытом. И даже бесплатно. — Нахал ты, Анатолий! — Платон дивился наглости своего секретаря, а тот лишь лукаво улыбался, склонив голову набок и засунув руки в карманы брюк. — Знаю. Вот за это вы меня и не любите. И зарплату не прибавите. — Ни за что. — По рукам, — Варлахин протянул ему руку и босс с удовольствием ее пожал. С таким человеком, как его секретарь, работать — одно удовольствие. — А теперь я открою вам страшную гейскую тайну. Слушайте…
