Пять
17 сентября 2014 г., 22:47
Звонок Уварова застал Славу на работе, когда он в полутьме своего кабинета изучал отчетный документ аудиторов. Его глаза ужасно болели, он смутно понимал о чем читал, поэтому внезапно вспыхнувший экран телефона вызвал нервный отклик левой конечности мужчины, из-за чего техника заскользила по столу и остановилась аккурат у края, продолжая вспыхивать и вибрировать. Слава дочитал отчет до точки, протер глаза и только после этого потянулся к телефону и принял вызов.
— Привет, — раздался спокойный или даже какой-то ободряющий голос Уварова. — Ты на работе?
— Да, — промямлил Слава, протирая свободной рукой глаза до цветных всполохов. — Отчетности много накопилось. — Он замолчал, потом его пальцы сильнее надавили на глазные яблоки. Всполохи стали ярче, будто раскрашенные акриловыми красками. Проклятье. — С днем рождения тебя, верно. — Концовка была не вопросительной, а утвердительной. Он забыл. Сева, можно не сомневаться, поздравил еще с утра.
— Да, — раздался ободряющий хмык. — Не беспокойся, я и сам забываю. Мне напоминают об этом знаменательном дне банки, предлагая «только для вас выгодные процентные ставки».
Слава хмыкнул в ответ, но мысленно себя укорил. Для того, кто отличался отличной памятью, у него на редкость дырявая голова.
Вообще, он правда хотел поздравить Уварова с днем рождения, несмотря на эксцессы, произошедшие в Новый год. Зная семейную ситуацию Платона, и то что, скорее всего, его никто из родственников не поздравит, Славе хотелось подбодрить его скромным поздравлением-напоминаем, что об этом дне помнят. Облажался он похуже Уваровых родственников. Стыдоба. Зеленый стикер с напоминанием о звонке, висевший на краешке монитора еще сегодня утром, оторвался и спрятался в ворохе бумаг на столе. Лишить бы его премии, да не выйдет.
— Когда заканчиваешь? — между тем поинтересовался Уваров, разбавляя затянувшееся молчание. — Хочу пригласить вас с Севой в ресторан по этому случаю.
— Только нас? — вырвалось у Славы. Подразумевалось следующее: «А как же друзья детства, одноклассники, одногруппники, соседи по лестничной клетке, коллеги, и, на худой конец, стрёмные родственники? Почему нас?»
Уваров угукнул и ничего не добавил. Никаких пояснений.
Слава снова потер глаза. Ему было стыдно и отчего-то неуютно.
— Ну… — он не мог найтись с ответом. Слишком устал, напряженный день, болят глаза и ответить Уварову «в стиле Давыдова» не получалось. Ответ не шел.
— Так ты искупишь свой прокол, что поздравил меня позже банковской службы. — Уваров на другом конце телефона явно улыбнулся. Слава был благодарен, что хоть кто-то из них смог сказать то, что разбавило обстановку. Сегодня Уварову придется поддерживать «беседу в их стиле» в одиночку.
— Что ж, ладно. Косяки нужно исправлять, — он посмотрел на наручные часы, — через полчаса освобожусь и заеду домой за Севой.
— Отлично. Я пришлю адрес ресторана.
Слава отключился и вновь с остервенением потер глаза. Когда пришла смска от Уварова, ему оставалось только выключить компьютер, убрать папки с бумагами и закрыть свой кабинет на ключ. Офис уже давно опустел. Екатерина Николаевна ушла несколько часов назад, а Костя, скорее всего, заглянул к Севе и ждет звонка от своего начальства.
Слава вошел в лифт. В тишине его живот издал голодный, оглушительный звук. Ну хоть кто-то чувствовал себя не совсем накосячившим, даже наоборот, предвкушающим отменную пирушку.
По нужному адресу, полученному смской от Платона, они с сыном доехали на такси: Костю сегодня вечером хотелось отпустить поскорее домой. В ресторане было многолюдно, что неудивительно: Платону повезло родиться в новогодние каникулы. В основном столики были забиты семейными парами из-за чего неловкость Славы лишь возрастала, но его живот был адски счастлив, поэтому она отходила на задний план.
А вот Севе все нравилось. Он успел смснуть Кате еще днем, когда Платон с ним поделился вечерними планами, поэтому рассчитывал, что к их появлению все будет готово. На самом деле Платон даже не догадывался, что в ресторане что-то будет замышляться — здесь Сева решил, чтобы сюрприз удался, благоразумным будет о нем умолчать.
Когда они сели за забронированный столик (чудо, что такой вообще нашелся в такое время), Сева потянулся к меню, которое успели положить на стол официанты, но оно было ловко перехвачено Славой и отдано Уварову. Тот посмотрел, что было внутри — винная карта.
— Ему, — кивнул Слава официанту, указывая на ребенка, — детское меню. Винной картой воспользуемся позднее, спасибо. — Его живот благополучно дождался, когда официант отойдет на почтительное расстояние, чтобы от души утробно заурчать. Платон от неожиданности сел прямее, вытянувшись в струнку. — Извини. Оказалось, я забыл сегодня пообедать.
— Тогда мы обязаны тебя спасти, — заявил Уваров, открывая меню. — Здесь потрясающие стейки. Советую попробовать.
— Ну раз уж ты так говоришь… — Слава готов был съесть все, что угодно, лишь бы что-то. Он был готов к марафону до угла улицы, где располагался Макдональдс, если здешние официанты не окажутся достаточно расторопными. — Еще раз с днем рождения. — Он протянул Уварову небольшую, размером с ладонь коробку, в которой лежала кожаная визитница с его инициалами, купленная заранее и почти забытая в ящике рабочего стола; Славе пришлось за ней вернуться на работу.
Платон поблагодарил его, несколько стушевавшись, не ожидая такого жеста. Он уставился на Давыдова, но по его взгляду невозможно было ничего понять. Страшно неловкую ситуацию спасли заурчавший живот и засмеявшийся Сева.
— Стейк, — пробубнил Уваров себе под нос.
— Да, — буркнул Слава и уставился в меню. Сегодня все было каким-то странным.
Через несколько минут они сделали свои заказы. Ожидая свои тыквенные пирожные, которые, по неведомой причине, обожал Сева, он спросил у Платона часто ли он, как новогодний ребенок, загадывал желания.
— Почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Уваров.
— Моя воспитательница говорила, что желания новогодних детей обрабатываются и исполняются гораздо чаще тех, кто родился после. Но знаешь, дядя Платон, я, несмотря на то что родился не зимой, все равно очень часто загадываю желания, и они всегда сбываются.
— Мне ты о таком не рассказывал, — пожурил Слава сына.
— Твои желания, пап, все равно обрабатывались бы в самую последнюю очередь, — отмахнулся Сева. — А еще ты всегда говоришь, что тебе некогда.
— Ну, на желания для тебя я бы всегда нашел время.
— Нет, такие желания нужно загадывать для себя, — ответил мальчик и повернулся к Платону, заканчивая разговор с отцом, который совершенно ничего не понимал в загадывании желаний. — Так как, дядя Платон, ты загадываешь желания?
— Я загадал парочку желаний в Новогоднюю ночь, думаю, мне будет достаточно, если хотя бы одно из них сбудется, — улыбнулся Платон, отводя глаза и смотря куда-то поверх головы Севы. Слава уставился на пока еще пустую тарелку.
Мальчик покачал головой.
— Так не пойдет. Дядя Платон, ты должен сейчас загадать желание, и его обработают в первую очередь.
— Просто загадать желание? — продолжал улыбаться он. — Не нужно писать его на бумажке, сжигать и пепел выпить с шампанским?
Сева вытаращался на Платона, не веря своим ушам, что тот сказал это на полном серьезе.
— Дядя Платон, это все прошлый век. У тебя будет несварение и язык станет серым. Ты должен просто загадать желание безо всякого шанта… шана… шаманизма, вот.
— Ну хорошо, — кивнул Уваров. Он как-то уж совсем мечтательно улыбнулся, задумался, взгляд расфокусировался, но потом собрался и вновь кивнул. — Надеюсь, ты прав и канцелярия желаний действительно в первую очередь обработает мое желание.
— Канцелярия желаний? — мальчик оживился. — Думаешь, такое есть?
— Почему нет? Кто-то же должен обрабатывать все поступающие желания. Как-нибудь я расскажу тебе историю про магазин желаний. Думаю, тебе понравится.
— Правда расскажешь? — Сева нетерпеливо поерзал на стуле. Ему так хотелось услышать историю сейчас, но он подождет. Сегодня самым главным было устроить сюрприз для Платона.
— Даю слово, — заговорщицки подмигнул Уваров.
Когда принесли заказы, за столом воцарилось непродолжительное молчание. Живот Славы наконец-то перестал возмущаться и наслаждался изысканным стейком, действительно чертовски вкусным. Поглядывая на соседей за соседними столиками, Слава поинтересовался у Платона:
— Почему ты выбрал семейный ресторан?
Платон пожал плечами.
— Здесь не курят, отлично кормят и, если Сева от нас устанет, здесь есть детская комната развлечений.
— Я не устану, — резво качнул головой мальчик. — А в детских комнатах часто бывает скучно.
Пока Платон и Сева обсуждали степень скучности детских комнат, Слава, улыбаясь, расправлялся со стейком. Такая мелочь, замечание, брошенное между делом, но Платон действительно ни на секунду не забывал о Севе и его комфорте.
— Ты сегодня такой тихий, — между тем заметил Уваров, покосившись на еле заметную улыбку Давыдова и приписывая ее на счет аппетитного стейка.
— Устал, — прожевав, сказал он. — Мы отдыхали только два дня, бумаг накопилось больше, чем нужно, а на следующей неделе у меня проверка пожарной системы.
— Я уже привык к тому, что ты со мной препираешься по пустякам, — заявил Платон, разрезая свой стейк на мелкие кусочки и складывая их к левой кромке тарелки. Создавалось впечатление, что кушать он не особо хочет, а вот поиграть с едой — с удовольствием. — Такая тишина несколько напрягает, будто гром скоро грянет.
— Молчи, новогодний мальчик, — махнул рукой Слава, смотря по сторонам, будто искал врагов. — Не хватало еще, чтобы твоя канцелярия желаний нас услышала.
Платон хмыкнул и сделал знак рукой, будто застегивает рот на молнию.
Это тихое, приятное времяпрепровождение Славе, признаться честно, нравилось. С Уваровым было уютно. Сева не чувствовал напряга, как обычно бывало, если Слава брал с собой сына на встречу, где собирались одни взрослые. Сева, конечно, был довольно-таки отзывчивым ребенком, и все же иногда чувствовалось, что компания неизвестных ему взрослых людей несколько тяготит его. Но такого никогда не было с Платоном. С самого первого дня Сева лишь сильнее тянулся к нему, а сам Уваров отвечал ему тем же.
Слава не считал Уварова плохим человеком, даже наоборот, просто тот неудобный факт, о котором он узнал, напрягал его. Он мог бы, при других обстоятельствах, стать ему другом, но большим… О таком у него даже думать не получалось. Зачем Уваров сказал ему о своих чувствах? Ну зачем, а?
Слава покачал головой.
Не нужно думать об этом. Сегодня хороший вечер, у Уварова день рождения, он позвал не абы кого, а именно их, чтобы отпраздновать этот день. Все эти разговоры о желаниях и прочем… Ну, мечтать не вредно, как говорят. Нужно просто насладиться этим вечером и отправиться домой.
Давыдов покосился на смеющегося Севу. Он уже давно не следил за ходом беседы за столом, и не знал, что именно рассмешило его мальчика, но то, что он смеялся делало отца очень счастливым.
Уваров тоже смеялся. Он был красивым, что правда, то правда. У уголков глаз появились морщинки от смеха. Ему исполнилось тридцать, но улыбка делала его гораздо моложе, а уж когда он с ним переругивается, то больше напоминает школьника, чем взрослого. И, несмотря на это, взрослый он совершенно не смазливый, мужественный, и совсем не похож на гея.
«Проклятье, почему я вообще об этом думаю?»
И вообще, мало ли что сказал ему Платон насчет ожидания. Перегорит, устанет ждать и найдет себе того, ну… под стать себе, и оставит Славу в покое, а может и Севу тоже. Забудется в отношениях и перестанет их навещать. Такое часто случается. Сева, конечно, расстроится, вероятно будет плакать, а потом, успокоившись, начнет доставать Платона почему тот совсем к ним не приходит, узнает правду и, если совсем уж не разочаруется в бренном мире, то во взрослых точно. Потом у него начнется депрессия, просмотр стрёмных мультиков до ночи, механические действия по подготовке домашнего задания, лишь бы побороть апатию и горечь разочарования, случайные, вечно сменяющие друг друга соседи по парте…
…Давыдов.
Слава встрепенулся и посмотрел на обеспокоенное лицо Уварова.
— Что?
— Ты после третьего стакана начал налаживать контакт с зелеными человечками. Все нормально? Сколько бутылок в моей руке?
— Три, — уверенно заявил Слава, а после отрицательного ответа Платона с нажимом протер глаза. Одной бутылкой стало меньше, но ответ все равно оказался неверным.
— Все, Давыдов, хватит с тебя крепких напитков. Чай закажу, жасминовый хорошо прочищает мозги.
Слава махнул рукой и откинулся на спинку стула.
— Если ты действительно так устал, не нужно было пить. — В голосе Платона слышались нотки укоризны.
— Не будь моей мамочкой, — буркнул Слава. — Где Сева?
— Решил дать шанс детской комнате. Он же тебе сказал… Ладно, видимо ты действительно устал. — Платон вздохнул. — Был бы я твоим родителем, ты получил бы хороший нагоняй.
— Я не против, давно не получал нагоняй от родителей, — хмыкнул Слава, с трудом удерживая себя, чтобы не опереться щекой о ладонь. — Тётка редко меня отчитывала. Она частенько говаривала: «Ты все делаешь правильно».
— Видимо поэтому ты такой уверенный в себе, — хмыкнул Платон.
— Не без этого, — согласился Слава. — Я ей многим обязан.
— Смотрю, ты уже приходишь в норму.
— Говорю же, просто устал, вот и повело немного.
— Ты должен себя беречь, — заявил Платон назидательным тоном.
— Это не мне тридцать сегодня исполнилось, — усмехнулся Слава и Платон широко улыбнулся.
— Ну точно пришел в себя. Слышу ядовитые нотки в голосе.
— Не без этого, — повторил он, ухмыляясь.
Через минуту рядом со Славой на пустующий стул плюхнулся Сева со словами: «Все детские комнаты одинаковые». Он умудрился столкнуться с обслуживающим их столик официантом и тихо сказал, что к их столику должны принести торт, но это большой сюрприз и торт должен подаваться внезапно и в строжайшем секрете. С чувством выполненного долга он вернулся на свое место. Пока он возвращался, Сева успел заметить, как хорошо разговаривают друг с другом папа с дядей Платоном. Дядя Платон так вообще во весь рот улыбался.
«Наверное, из-за атмосферы семейного ресторана».
Вскоре принесли нахваленный Платоном жасминовый чай. Сева озирался в поисках официанта с тортом, но того не было видно. Эта часть сюрприза запаздывала, но другая часть шла точно по графику. На мгновение в зале потускнел и погас свет, а потом, будто по взмаху волшебной палочки зажглись свечи и на Платона, прямо с неба (с потолка, если быть точным) посыпались шарики. Сева спрыгнул со своего стула, закричал: «С днем рождения!», с секундной запинкой все присутствующие в зале присоединились к мальчику, вторя «С днем рождения!». Платон опешил, растерялся, а потом засмеялся, бодро поднялся со своего места и сжал мальчишку в объятьях. Он поцеловал его в макушку и крепко обнял.
— Ты невероятный, — произнес он в самое ухо мальчика и, несмотря на гвалт, Сева его ясно услышал. Он спрятал лицо на плече Платона.
С минуту они постояли вот так, а потом Платон его опустил на пол. Он помахал присутствующим, благодаря за поздравления.
Слава слабо улыбнулся. Такого рода сюрпризы ему нравились, но вот то, что отчебучил его «братишка», это не укладывалось ни в какие рамки. Почему именно сейчас? Он ведь не подросток какой-то.
На причинное место он положил салфетку, однако скрыть «дефекты» не получилось. Он одним глотком выпил полчашки чая. Проклятье, еще и жарче стало.
— Давыдов, с тобой все нормально? Ты какой-то беспокойный. — Платон перестал улыбаться и обеспокоенно посмотрел на него.
Сева привстал со своего места.
— Пап, у тебя живот заболел?
«Только его обеспокоенного голоса мне не хватало», — подумал Слава.
— Нет, все нормально. Мне просто надо… — Господи, до чего жарко, а в брюках до ужаса тесно, — в туалет.
Слава неловко поднялся, прикрываясь салфеткой.
— Пролил на себя чай? — снова обеспокоенный голос Платона. Черт, а ведь приятно слышать беспокойство в голосе. Хоть кто-то за него беспокоится…
— Все нормально, — бросил Слава, двигаясь в сторону мужского туалета.
Какой стыд! С чего вдруг такая реакция? Много выпил алкоголя? Ладно, с выпивкой завяжет, если все дело в этом. Может действительно не стоило смешивать усталость и алкоголь.
Он закрылся в небольшой, но очень чистой кабинке, дрожащими руками расстегнул брюки. Малейшее прикосновение отдавалось в нижней части тела приятным покалыванием. Возбудился, как сопляк, и даже без повода.
Слава оттянул край трусов, посмотрел вниз и мгновенно поднял глаза на потолок. Смазки стекло много… Стоп. Вновь поднял глаза на потолок, сфокусировался, моргнул, авось показалось, ан нет. Материал, из которого потолок сделан был не совсем зеркальным, но силуэты сидящих в двух других кабинках вполне угадывались. Слева от него кабинка была пустая, кто-то из нее только что вышел. Справа стоял мужчина, методично журча. Будет чудом, если он не поднимет глаза к потолку, как это только что сделал Слава.
Давыдов сильно прикусил губу, не в силах больше терпеть. «Братишка» лопнет, если он что-нибудь не сделает. Плевать на всех и вся. Он сосредоточился и двинул рукой пару раз.
— Блядь, — тихо, сквозь зубы простонал он.
Самая быстрая разрядка в его жизни, нет бы порадоваться, так член снова начал «бодриться».
— Блядь, — простонал чуть громче, но не настолько, чтобы журчащий сосед справа его услышал.
Слава резко двигал рукой, тяжело дыша, будто бежал стометровку на время. Здесь должен был первым примчать к финишу его сосед («Сколько же ты, мужик, выпил?»), победитель был известен заранее, но сколько же ему здесь пыхтеть, ибо член не унимался. Он оттянул крайнюю плоть, надавил пальцем и потер головку, как ему нравилось, другой рукой активно двигая по стволу. Журчащий мужик наконец-то закончил — Слава взглянул на потолок и увидел, как тот открыл дверь своей кабинки. Как только в туалете он остался один, Слава перестал сдерживаться.
— Проклятый Платон с его выпивкой, — простонал он, двигаясь в такт со своей рукой. — Не могу больше, — и в момент, увидев перед глазами улыбающегося Уварова, Слава снова кончил.
Он прислонился затылком на дверцу кабинки и тяжело выдохнул. Его всего потряхивало до кончиков пальцев ног, руки дрожали, и он кое-как оторвал туалетную бумагу и вытерся. Он чувствовал себя паршиво, хотя дрочка обычно сопровождается более приятным ощущением, похожим на очищение. А тут он дважды кончил, да еще и лицо Уварова перед глазами мелькнуло. Нет, с выпивкой на голодный желудок и уставший мозг он завяжет.
Слава с трудом застегнул ремень на брюках и открыл дверь кабинки, чуть не вываливаясь из нее. Подошел к раковине, набрал в сложенные лодочкой ладони прохладную воду и умыл лицо и шею. Выглядел он болезненно, а тело знобило. Можно будет с чистой совестью покинуть ресторан. Не считая его внезапно вставшего члена, они неплохо провели время. Приведя костюм в порядок, Слава вышел из уборной.
Когда он подошел к столу, Сева подбежал к нему, заглядывая прямо в глаза. Для своего возраста мальчик был маловат ростом, он поднял сына на руки, чуть было не пошатнувшись — руки еще дрожали.
— Пап, все хорошо?
— Да, не переживай. Перепил чая.
Он посмотрел на Платона поверх головы сына. Взволнованный, он все же быстро поднялся, внешне не выдавая своего волнения, но в голосе оно чувствовалось.
— Ты в порядке?
— Я же сказал, что да. Мы будем собираться домой, уже поздно.
— Слушай, Давыдов, — Платон стушевался. — Эм, я надеюсь, у тебя действительно все нормально. Произошла путаница, нам принесли совсем другой чай, не тот, что я заказывал.
— Чай? — До Славы пока ничего не доходило.
— Ну, он стимулирует… — Платон прокашлялся. — В общем, он очень хорошо стимулирует.
— Что ты…
Платон с виноватым видом помахал вверх-вниз указательным пальцем и вот тут до Славы дошло.
— Ты-ы… — прорычал он, но остановился вовремя, потому что парочки за соседними столиками обернулись к нему. Он чуть-чуть приспустил Севу, чтобы как-то прикрыться.
«Домой, нужно домой, пока я здесь же его не порешил».
Слава резко развернулся, настолько резко, что все-таки пошатнулся и повалился вперед. Его нога зацепилась за шарик, который еще остался лежать около их стола, видимо его оставил для себя Сева, и Слава начал свое падение, но не абы куда, а в торт, который держал в руках нерасторопный, опоздавший минут на десять с ним официант.
Сева айкнул и вцепился сильнее в отца. Он сел попой в торт, перемазываясь в нем. Также вместе с его попой в торте перемазались и руки отца.
Воцарилось молчание. Официант судорожно сглотнул слюну и принялся извиняться.
— Это же торт дяди Платона, его должны были кушать, а не швыряться им, — сказал Сева официанту.
— Ты-ы… — рыкнул Слава, глядя на сжавшегося официанта. — Ляська ты эдакая-я!
Он больше ничего не смог сделать. Не начинать же переполох при всем честном народе, да и видок у него так себе, хватит с него позора на сегодня. Не вытирая рук, как есть, перемазанный в торте, Слава вместе с сыном направились к выходу из зала.
И как он только мог подумать, что вечер был неплохим? Да ни в жисть!
***
Желая искупить свой промах с рестораном, Платон на следующий же день узнал у Севы, что может поднять его отцу настроение. — Устрицы, — сказал ребенок, подумав какое-то время. — Папа очень любит морской салат. Платон возликовал. Путь к сердцу мужчины безусловно лежал через желудок. Если он сможет таким подношением загладить свою вину, это будет здорово. Накупив с килограмм устриц и сделав из них морской салат, он пришел к Давыдову в гости. Слава готов был выбить из Уварова все накопившее в нем дерьмо, вытрясти душу за вчерашний вечер, но промолчал, подозрительно покосился на принесенный презент, который Платон держал в руках. — И что на этот раз? — скептически оглядев еду, Слава принюхался. — Морской салат, — объявил Платон. — Мои извинения за вчерашний вечер. Платон, пребывая в прекрасном расположении духа, а значит, Слава в дебильном — так у них повелось — сел на свое любимое место на кухне, которая стала какой-то точкой соприкосновения его и Славы. — Я действительно заказывал жасминовый чай, но вышла путаница и нам принесли женьшеневый. Извини за это недоразумение. Что ж… м-м… Вчера у тебя все было нормально? Слава стоял на пороге кухни, скрестив руки на груди и переводя взгляд с Платона на миску салата. — Не считая того, что я опозорился, испачкал Севу и свое пальто, испачкал такси и посрался с водителем из-за этого — да, все было нормально. Платоново прекрасное настроение несколько поугасло, услышав это. — Если тебя немного взбодрит, то никто, кроме официанта, не понял, что случилось. Да и он, бедняга, настолько испугался, что извинялся до самого моего ухода. Ну и, знаешь, на меня чай тоже подействовал, правда не так быстро, как на тебя, но все же… — Не хочу ничего слышать про то, как ты унимал свой стояк. Мне выше крыши своего хватило, — жестко отчеканил Слава. — Я уже говорил, больше я с тобой пить не буду. Чай тоже. Это опасно для здоровья. Но… — он оторвался от косяка и взял на руки миску салата, распаковывая пленку, в которую был завернут и принюхиваясь, — твои извинения приму. По лицу Славы стало понятно, что на ближайшие пятнадцать минут Платон ему угодил. Столько радости было на его лице, что он даже не удержался и получилось что-то вроде дружеского хлопка по плечу кулаком. Платон считал этот жест верхом одобрения. — М-м-м морской салат… «Еще немного и он начнет молиться на эту миску. Хех, продался за еду», — подумал Платон. Слава тотчас же запустил ложку в еду и давай жевать. Столько эйфории было на его лице, и удовольствия, что Платон невольно залюбовался сияющими голубыми глазами. Слава позволял ему это делать, ибо до гостя ему не было никакого дела. Пусть смотрит, главное, что не пристает. После того, как Слава в одиночку умял всю миску, он стал самой любезностью. Он позволил Платону умять все сладости, какие имелись в доме, и даже еще раз хлопнул его по плечу. Платон считал, что преуспел, пока не произошел маленький рецидив. В какую-то секунду Слава прекратил смеяться. Лицо его пошло красными пятнами, дыхание стало неровным, на лбу выступили бисеринки пота. — Что за… что за салат? — спросил он, вцепляясь мертвой хваткой в руку Платона. Уваров не на шутку испугался. — С устрицами. — Идиот! — взревел Слава, вскакивая со стула. — У меня аллергия на устриц! Ты перепутал их с креветками! Еблан недоразвитый! — Не матерись, придурок! — взревел Платон, толкая Славу обратно на стул. Его лицо начало отекать, слезились глаза. — Где у тебя эпинефрин? Или антигистамины? Или что ты там пьешь от аллергии?! Соображай! — В ванной! Ампулы! Платон открыл зеркало и стал искать эпинефрин. Пока искал, нашел таблетки от бессонницы, диареи, капли в глаза и нос, презервативы («Кто?!» — скорая мысль посетила Платона, но он старался ее откинуть), грудной сбор: ромашка, календула, эвкалипт. Все, что угодно, но не сраный эпинефрин! — Ты, блин, меня убить хочешь?! — донесся до Платона голос из кухни. — Про анафилактический шок не слышал? — Я тебя убью, когда узнаю, кому презервативы предназначались! — Иди к черту, Эгейское море! Уж не по твою душу они куплены! — Я тебя заэпинефренькаю, если узнаю для кого! С трудом найдя лекарство, Платон побежал на кухню. Слава отсчитал столько, сколько нужно и сам сделал себе инъекцию. Менее чем через полчаса ему стало лучше. — Запомни, ухажоришка хренов, — Слава взял Платона за руку и крепко ее сжал. — На устриц у меня аллергия. Я их не ем. Я ем креветки. — Ты тоже заруби кое-что на носу, Давыдов. — В ответ Платон крепко стиснул руку Славы, забывая о своем намерении не наседать на него — так его взбесили эти несчастные презервативы. — Ты будешь моим, ясно? Мне все равно, сколько придется ждать, но будешь. Ни одна сука к тебе не подойдет. — Твои извинения не приняты! — зарычал Слава, впихивая Платону миску с оставшимся салатом и толкая мужчину на выход. — Ну и хрен с тобой! — выкрикнул Платон первое, что пришло на ум, находясь на лестничной клетке. Он не хотел, чтобы последнее слово осталось за Давыдовым. Успокоившись, мужчина чертыхнулся. — Вот ведь, а я и вправду пришел извиниться, в итоге снова наделал дел. — Вдохнул и выдохнул пару раз, собрался с мыслями. — Нужно сказать Севе, чтобы в будущем он не вздумал кормить своего отца устрицами. Я теперь этого никогда в жизни не забуду. Извинения за непредвиденный стояк Давыдова так и остались непринятыми, а позже и забылись совсем: у Славы начался долгий аудит по пожарной безопасности, а Платон готовился к встрече с потенциальными заказчиками и какое-то время им было не до ссор, поэтому, когда Сева, увидев, что на улице выпал потрясающе пушистый снег, а мужчины до сих пор не вместе, вытащил их на лыжную прогулку. Инцидент в ресторане к тому времени уже был благополучно забыт.***
Буря, прошедшая ночью, накрыла весь город белым саваном. Был конец рабочей недели, но до работы смогли добраться лишь единицы. Сева как зачарованный смотрел в окно, любуясь красотой природы, пока Слава разговаривал по телефону с Костей. Водитель клялся и божился, что не может откопать гараж, и соответственно, приехать к работодателю домой. Звонки в такси срывались перегрузом линий, приложения так вообще отказывались работать. Слава грешным делом подумал, что с легкостью доедет на работу на автобусе, но десятибалльные пробки убедили его в том, что в лучшем исходе он доедет до офиса к обеду. В итоге выбора кроме как позвонить менеджерам и оповестить, что сегодняшний день объявлен нерабочим, у него не было. Сева, услышав это, таинственно улыбнулся. — Пап, раз ты сегодня не работаешь, — сказал мальчик, продолжая смотреть в окно, — может пойдем кататься на лыжах? — Лыжи? — удивился Слава, снимая с себя костюм. — С чего это вдруг? — Погода как раз для лыж, — ответил Сева и повернулся к отцу, улыбаясь ангельской улыбкой. — Ну, почему бы и нет? — Слава улыбнулся сыну, не видя в оскале ребенка ничего странного. — В конце концов, мы с тобой практически никуда не выбирались на новогодних каникулах из-за моей работы. Я очень виноват перед тобой. Да и провести день с тобой вдвоем — лучшее, что может быть. Сева яростно закивал. Слава же никогда так не ошибался. Стоило сразу же догадаться, когда они с сыном вошли в лесопарк, и Сева рванул вперед как ошпаренный, что радуется ребенок не только белому снегу. Через минуту, поравнявшись с пунктом проката, он понял, что прогулка на лыжах будет не вдвоем. — Нет. — Слава остановился и покачал головой. — Нет, нет и еще раз нет. — Разве Сева тебя не предупредил? — вместо приветствия спросил Платон, изображая ангельское лицо, которое, в отличие от Севиного, Слава быстро раскусил. — Ты паразит, Уваров. — Слава в отчаянии выдохнул. — Я тут ни при чем, — покаянно поднял руки Платон. — Сегодня нерабочий день, как видишь, и сама природа велела идти гулять. — Ты ляськин-масяськин, Уваров, и только попробуй сказать, что это не так, — вновь выдохнул Слава. — Так-так, каюсь, — сказал Платон вновь примирительно поднимая руки. Больше ничего не говоря они подошли к окну проката и заказали три пары лыж. Пока Слава надевал лыжные ботинки, постоянно приговаривал, что все это ради Севы, что мальчик счастлив рядом с Платоном, поэтому это только ради Севы. — Я тебя слышу, Давыдов, — когда Слава поднял на него взгляд, Уваров уточнил: — Ты произносишь эту мантру вслух. — Неважно, — отмахнулся Слава. — Хорошо закрепил лыжи? — уточнил он у сына и, когда тот кивнул, сказал: — Ну, тогда заскользили. Сотрудники парка несмотря на погодную ситуацию и заносы уже успели проложить лыжную дорожку по периметру парковой зоны, что существенно облегчало передвижение на лыжах, но, как бы бодро Слава ни звучал, лыжи в целом он не мог записать себе в актив. Передвигаться он мог только попеременным ходом на прямой плоскости, подъем в гору таким образом снижал все его физические силы к нулю, поэтому подъемы он игнорировал, а спуск с горы ему удавался лишь чудом, поэтому тоже, обычно, игнорировался. Сева на лыжах чувствовал себя более уверенно, владея несколькими приемами лыжного хода, и, разумеется, спуски с горы были его самым любимым развлечением. Часто ему с отцом становилось скучно, он уходил далеко вперед и ждал своего родителя, а потом скатывался с горы под присмотром последнего и все свои спуски посвящал ему. Слава смущался, но был очень признателен, и, конечно, гордился успехами сына. Платон, видимо, в лыжах тоже был силен. Двигался непринужденно, без лишних телодвижений, поэтому Слава хотел пропустить его вперед, но Платон отказался, аргументируя тем, что, если со Славой что-то случится, он должен это видеть, чтобы вовремя помочь. Славе было неловко за свои слабые лыжные умения, но он пытался выглядеть уверенно, поэтому настоял на том, чтобы Платон шел впереди. К тому же, если Севе, убежавшему вперед, понадобится помощь, Платон будет порасторопней, чем Слава. На том и порешили. Собрав всю свою волю в кулак, Слава пытался не отставать от Платона и держать свой ритм. Сначала он двигался неуверенно и сбивался, но позднее немного освоился и двигаться стало легче. — Ты этой зимой впервые на лыжах? — прокричал Платон, немного повернув голову в сторону, чтобы Слава услышал. Из-за хрустящего снега разговаривать было несколько тяжеловато. — Если на то пошло, то я со школы нормально не катался на лыжах, — запустив в легкие побольше воздуха, крикнул Слава. — На физ-ре были нормативы, обязательные для сдачи: гора, спуск и плоскость, а без этих нормативов не ставили четвертную оценку. Лыж у меня дома не было, тренироваться не на чем, поэтому после уроков договаривался с физруком, одалживал школьные лыжи и тренировался. Наверное, я выглядел отчаянным, смешным, жалким и ни на что не способным, потому что физрук без сдачи нормативов поставил мне оценку. — Слава невесело засмеялся. — Тайна между мной и физруком. Я думал, лыжи мне больше никогда не пригодятся, но в прошлом году Сева ими увлекся и вот я здесь. — Дыхание у него совсем сбилось, и он замолчал. — Ты уверенно на них держишься, и техника у тебя отработанная, — услышал Слава. — Ну, спасибо что ли… — замялся, но все же крикнул он. Господь, он же не покраснел от этих слов? Нет ведь? — А вот ты, — прокашлявшись, сказал Слава, — очень даже хорош. Платон обернулся и сбавил ход, увидев, что Слава несколько подотстал. — Парень, который мне нравился, отлично катался на лыжах, и я просто не мог быть хуже него, — усмехнулся Платон и, не удержавшись, засмеялся в голос, когда услышал, как позади него Слава чуть замялся. — Ты такой доверчивый, ха-ха. На самом деле, мой старший брат отлично катался на лыжах. Наверное, в этом я хотел походить на него. — Звучал он неуверенно, словно и сам не знал, так оно или нет. — У тебя странные отношения с семьей: то ненавидишь их, то восхищаешься, — заключил Слава, а потом прикусил язык, жалея, что начал раскручивать эту тему. — С этим не поспоришь, — согласился Платон. Славе показалось, что в голосе сквозит усталость, но не злость или обида, поэтому он облегченно выдохнул. Ему не хотелось портить Платону настроение, поднимая болезненную для него тему. Но сам Платон, кажется, не прочь был порассуждать об этом и дальше. — Но хоть какую-то пользу из этих отношений я для себя все-таки вынес. Ну а ты? Ты говорил о своей тёте, о том, что благодарен ей. — А я сирота казанская, — хмыкнул Слава, закрывая тему семейных отношений. Не хотелось ему во всем этом копаться. История тянет не на один литр алкоголя, и рассказывать ее сейчас, когда вокруг такая красота, значит не ценить эту красоту, марая ее стрёмной историей. Некоторое время они двигались молча. Платон держался в некотором отдалении, но не настолько, чтобы Слава почувствовал себя брошенным, если ему захочется поговорить. В лесопарке было тихо, не считая звука скольжения лыж, и снежно — красиво настолько, что великие поэты двести лет назад точно вот такими видами вдохновлялись, написывая свои зимние стихотворения. И сейчас было самое время, чтобы ностальгировать. В основном о маленьком Севе, но, иногда перед глазами стояли и его собственные воспоминания из детства. Вроде бы хорошие, он даже улыбался в них, а потом в эти воспоминания, становящиеся сном наяву, вклинивался образ маленького Платона на лыжах, соревнующегося со старшим братом, как бы он там ни выглядел. Слава помотал головой, отгоняя фантазию в виде маленького Платона, который напоминал и Севу, и самого Славу в возрасте Севы. Он сосредоточился на спине впереди бегущего Уварова, чтобы не отстать, как вдруг услышал визг сына. Острое чувство дежавю захлестнуло Славу с головы до пят. Он уже собирался крикнуть Платону, чтобы летел к Севе, но не успел ни звука произнести, как и Платон не успел переключить скорость — через секунду перед ними возник тот, кто вызвал бурный восторг Севы. Белоснежный комок с двумя круглыми черными точками на мордашке, благодаря которым тот не сливался со снегом, с громким лаем ворвался на лыжную разметку, круша аккуратно выведенные линии. Комок высотой не более двадцати сантиметров прыгал вокруг мужчин, привлекая к себе их внимание. На лай, весь красный и запыхавшийся, бежал Сева, неловко держа в руках огромные лыжи. Шапка сползла ему на глаза, из-за лыж он не мог поправить ее, поэтому резкими движениями головы пытался вернуть ее на место. — Папа! Дядя Платон! Я нашел!.. — Окончание фразы не прозвучало, потому что Сева все-таки рухнул в снег. Собака, посчитав, что с ней таким образом играют, закопалась мордой в снег рядом с Севой и ожидала, когда мальчик вынырнет из снежного плена с белым лицом. Отбросив лыжи, Сева поднялся, лицо его действительно было в снегу, он отряхнулся и поправил злополучную шапку. — Наверное, отбился от хозяев, — запыхавшись продолжил Сева, гладя собаку за ушами. — Ошейника у него не было. Я на него чуть не наехал, в снегу его плохо видно. — Да уж, — усмехнулся Платон, и, не снимая лыж, сел на корточки, присоединяясь к поглаживанию собаки. — Только глаза и нос для ориентира. — Нужно будет показать его ребятам с проката, — сказал Слава, с улыбкой наблюдая за этими двумя. — Возможно, они его помнят, или видели хозяев. — Пап, а можно я с ним пока поиграю? — Когда он спрашивал с такой мольбой в голосе, Слава никогда не мог отказать сыну, поэтому кивнул ему. — Ура! Пойдем, Шериф! — Шериф? — удивился Платон. — Такому крохе, и такую кличку? — Он похож на бле… блю… смотрящего за правопорядком, — сказал мальчик, почесывая блюстителя правопорядка. Они с собакой побежали рядом с, немного разрушенной, лыжной меткой, убегая вперед, откуда минутой ранее прибежали. — Что ж… — Слава отстегнул свои лыжи и взял в одну руку свою пару, в другую пару Севы, — наверное, на сегодня лыжная прогулка для меня окончена. — А я отработаю прокатное время, — сказал Платон. — Составишь компанию или встретимся у пункта? Слава посмотрел на Платона, совершенно не зная, какое решение принять. То есть, секундой ранее, когда он только озвучил свою мысль, у Славы и в мыслях не было оставить Платона в одиночку докатывать на лыжах. Конечно они пойдут до проката вместе, что за вопрос? Он же не настолько сердится на Уварова из-за его внезапной утренней компании, чтобы уйти одному. — У тебя в запасе есть увлекательные истории? Тогда, так уж и быть, останусь, — хмыкнул Слава. На самом деле, даже если они будут молчать всю дорогу, он совершенно не против находиться в обществе Платона следующие двадцать минут. — Увлекательные? — призадумался Уваров. — Тогда расскажу тебе университетскую байку, как я на посвящение ходил. Только предупреждаю, похабщины будет много. Выдержишь? — Судя по заговорщицкому лицу, байка на самом деле не такая уж и похабная, и выдумки будет много, чтобы выбить Славу из колеи. Что ж, пусть попробует. — Да у тебя всё только в этой плоскости, — хмыкнул он. — Давай, рассказывай. Шли они почему-то долго. Платон уже успел рассказать, — к слову, очень смешно, — университетскую историю, следом пошла другая, потом и третья, а Слава успел даже забыть куда они идут и даже почему он с лыжами в руках. Он то и дело останавливался, чтобы отсмеяться, потом отдышаться, потом поменять лыжи в руках, потом махнуться лыжами с Платоном, потому что тот на этом настаивал, а он нес его палки. День был действительно хорошим сегодня, Слава чувствовал себя ничем не обремененным подростком, словно он откатился назад в прошлое, и ему не нужно думать ни о чем, кроме развлечений. Он посмотрел на Платона, который продолжал о чем-то рассказывать, больше похожем на выдумку, чем правду, и подумал, что, если бы они встретились с ним подростками, они бы поладили. Наверное, сначала соревновались кто круче, потом случилась бы какая-нибудь битва за двор, которая их объединила, а после, уже празднуя победу, побитые и грязные, делили бы какую-нибудь призовую вкусняшку напополам, и это ознаменовало бы мир между ними и начало дружбы. На самом деле, он мог бы дружить с ним и сейчас. Они с ним во многом похожи. Взглянув на себя со стороны, Слава признавал, что вел себя глупо, по-детски ведясь на провокацию Платона. Однако Слава до сих пор не мог понять, почему именно на него он так остро реагировал, взрываясь из-за каждого сказанного Платоном слова, ведь с остальными людьми Слава был сдержан, как бы сильно его не изводили. Наверное, все дело в том, что они действительно похожи, и Слава, видя Платона, словно видел себя, и ему это не очень нравилось. А может быть, его антипатия была подкреплена отцом Платона — Александром Уваровым, что наложило отпечаток на воспринимаемость его сына — непосредственно Платона и его поступков. Слава стал видеть в них угрозу, даже если разговор не касался дел. Он вспомнил первый приход Платона в его офис. Услышав фамилию Уварова, Слава напрягся, ожидая прихода самого Александра, а его общество было неприятным для Славы, потому как кроме грубости и нелицеприятных слов от этого человека он более ничего не услышал. Но когда в кабинет зашел высокий молодой человек и представился Платоном Александровичем, желающим объединить две компании, Слава разозлился по-настоящему. Кровь от крови своего отца, того, кто действует так же грязно, как и сам Уваров-старший. Вот таким было первое впечатление Славы о Платоне. Откуда же ему было знать, что Платон был не таким, как его отец. Как и Сева был не таким, как его мать. И Слава жалел, что его предубежденное отношение застопорило дружбу с ним. Они действительно могут быть с ним неплохими друзьями. Платон отзывчив, он добр. Он спас Севу, прыгнув в озеро. Слава даже не мог представить, как человек с боязнью воды смог переступить через свой страх и нырнуть с головой. Это показало, насколько дорог был ему мальчик. В ту ночь он не спал. С трудом пересилив себя, он позвонил ему, долго молчал в трубку, потому что не мог собраться с мыслями, а когда сумел, пригласил его пойти с ними в зоопарк. Это стало неким сдвигом, отправной точкой, а после того, как они за алкоголем открылись друг другу, рассказав историю их не очень счастливого прошлого, Слава смог принять Платона. Он наконец-то смог снять с него ярлык «сын Александра Уварова — зазнавшегося толстосума». Когда они подошли к пункту проката, Сева уже был неподалеку, вовсю играя с собакой в «принеси палку». Собака — белая, пушистая и маленькая, как прикроватные тапочки, — любезно названная Севой Шерифом, вцепилась зубами в палку и рыча от волнения, тянула ее на себя. Сева то ли поддавался, то ли собака обладала недюжинной силой, несвойственной прикроватным тапочкам, но она его побеждала. Завидев мужчин, Сева помахал им. — Он такой игручий! Совсем не устает! — воскликнул мальчик. Потеряв бдительность, Сева ослабил хватку, чем воспользовалась собака и, как настоящий служитель правопорядка, отвоевала свою палку. Сева только горестно вздохнул. Слава подошел к парню из проката и, указав на собаку поинтересовался, видел ли он ее с кем-нибудь раньше. Тот высунулся из своего укрытия и посмотрел на животное. — У-у, классный пёсель. Нет, сегодня около меня с собаками не проходили. Но, будьте уверены, хозяин у него есть — порода не из дешевых. Попробуйте в кафешках поспрашивать, может найдется хозяин. — Я вам свой номер оставлю, — предложил Слава, выуживая из кармана куртки визитку его фирмы. Главное правило бизнеса — никогда не выходи из дома без визитки. Все в этом мире строится на межчеловеческих отношения, и никогда не знаешь, как тебя найдет твой будущий клиент. Парень осмотрел визитку, присвистнул и кивнул. — Позвоню, если его будут искать. — Слышал, Шериф? Мы найдем твою семью, — уверенно заявил Сева, трепля собаку за морду. — Нужно только подождать. Они решили прогуляться по лесопарку, попутно зайдя в несколько кафешек. Как и парень из проката, сотрудники кафе не видели собаку, и никто про нее не спрашивал. В последнем кафе разрешалось присутствие животных, поэтому все решили напоследок выпить чего-нибудь горячего. Сева посадил Шерифа к себе на колени и не выпускал его из рук, пока пил горячий шоколад. — Пап, можно мы Шерифа домой заберем? — спросил мальчик. Слава серьезно посмотрел на сына. — Ты же понимаешь, сын, что у него есть семья, они его ищут и ждут. И, когда они объявятся, собаку нужно будет вернуть хозяевам. — Конечно я понимаю, — надулся Сева. — Но мы так и не нашли его хозяев, а где ему остаться на ночь? Он простудится на улице, пап, будет шмыгать, кашлять. Мальчик переводил взгляд от одного взрослого на другого. Платон сразу же покачал головой, мол от меня поддержки не жди, твой отец и без этого меня недолюбливает. Поэтому пришлось Севе сосредоточиться взглядом на своем родителе. — За ним уход нужен, Сева. Такие собаки не любят одиночество. — А он не будет одинок. Пока его семья за ним не придет, я буду с ним дружить, — заявил мальчик и собака, словно в поддержку, гавкнула. — Ну хорошо-хорошо, — согласился Слава, тяжело вздохнув. — Под твою ответственность, Сева. И, пожалуйста, не забудь, что, как только его хозяева объявятся, мы его вернем. — Конечно, пап! — обрадовался он, под столом протягивая руку Платону для отбивки. — Шериф, ты поживешь пока у нас, ладно? Я не хочу, чтобы ты заболел. Собака еще раз согласно гавкнула и уткнулась носом в плечо мальчика. — Надеюсь, он не привяжется к нему, — пробубнил себе под нос Слава, отпивая из стакана кофе. Платон, не изменяя себе, заказал травяной чай. Слава подумал, что после случившего в ресторане от чая он на продолжительное время воздержится. Посидев в кафе некоторое время, обсуждая собак и уход за ними Платон решил, что нужно закругляться, поэтому начал прощаться с Давыдовыми. — Уже уходишь? — Слава недоуменно посмотрел на него. — Куда-то торопишься? — Да, — неопределенно махнул рукой Платон. — Есть кое-какие дела на остаток дня. Я отлично провел время. Он протянул руку Славе для рукопожатия, чего раньше не делал, кроме как во время их официальных встреч, не очень-то удачных. Слава от неожиданности замялся, Платон приписал заминку на свой счет и хотел было убрать руку, но тот крепко схватил ее и сжал. — Может еще посидишь? Твои дела можно ненадолго перенести? — Ну-у, — протянул Платон, несколько удивленный таким рукопожатием и рвением Славы, — к сожалению, не получится. Но у вас сегодня насыщенный выдался денек, — Уваров кивнул в сторону собаки. — Да и гость активный, требующий внимания. — Дядя Платон, заходи в гости, пока Шериф будет у нас, — напомнил Сева и, взяв лапу собаки в свою руку, помахал Платону. Уваров кивнул, помахал в ответ, расплатился за свой травяной чай и, напоследок еще раз махнув ребятам, вышел из кафе. Слава наблюдал за тем, как он уходил и ловил себя на мысли, что хотел бы, чтобы такие дни как сегодняшний, случались в его жизни немного чаще. Им всем было весело и, наконец, что не могло не радовать, ничего сверхстранного в кои то веки с ними не произошло.***
Слава успел одеться в спортивный костюм и взять в руки полотенце, прежде чем раздался оглушительный гогот и один из компании не запел. Он обернулся на голос и увидел голую спину сидящего в отдалении мужчины. Слава помотал головой. И снова они встретились. У него была тяжелая неделя. Аудит по пожарной безопасности был пройден, но с небольшими оговорками, что придется несколько изменить планы пожарных выходов и также усовершенствовать систему подачи воды. Это был лишний геморрой и требовало некоторых вложений, но Слава не мог не согласиться с тем, что проблема серьезная и нужно ее решить, чем и планировал заняться на следующей неделе. Сегодня же он решил, что необходимо расслабиться, дать мозгам отдохнуть и просто очиститься. Он изредка посещал баню, но, когда посещал, делал это капитально. Севу он никогда не брал с собой: тот не так хорошо переносил высокую температуру, да и с ребенком отдохнуть у него не получилось бы, поэтому оставил сына с Костей. Коллективные походы с друзьями в баню Слава также не любил: как обычно это выпивка, перемалывание костей женам, начальникам, соседям, кому угодно, и слушать негатив, когда в баню идешь за расслаблением, значит противоречить своим установкам. Идеальным поход в баню для Славы делали одиночество, термос с горячим чаем и жесткая мочалка (связанная им самим, между прочим). Три идеальных составляющих для успешного похода в баню. Он знал идеальное время, когда людей меньше всего, поэтому частенько получалось посидеть в парилке в одиночестве, наслаждаясь горячим паром, поддавая воды на камни столько, чтобы кожа горела от жары настолько, что покрывалась мурашками и бросало в холод. Он впитывал жар каждой клеточкой своего тела, слушал треск печи и шипение воды на камнях. В такие моменты ему не думалось вообще. Точнее думалось, но о чем-то абстрактном и незначительном, из-за чего даже не нужно переживать. Слава выходил несколько раз в раздевалку, пил свой чай пока сидел напротив шкафчика и смотрел на незнакомых ему мужчин, обсуждающих все тех же начальников, любовниц, жён, и не чувствовал ничего, кроме усталости и облегчения от окончания рабочей недели. Он, как и многие, любил свою работу, особенно любил, когда она приносила прибыль, но не любил проблемы, связанные с ней, которые обеспечивали головную боль. В этом плане, конечно, предложение Платона смотрелось очень выгодно, но стоило о нем подумать, как Слава резким покачиванием головы все отметал. Слишком много было вложено в нее, чтобы вот так просто пойти по легкому пути. Уже одно то, что он задумывается об этом — это признак слабости. Слава резко отхлебнул жидкость из крышки термоса и схватился рукой за горло. Обожгло слизистую настолько, что с трудом удалось пропихнуть чай дальше. — Больно-то как, — произнес он, растирая горло. Он поднял глаза на мужчин неподалеку, обсуждающих любовниц, и поверхностно скользнул взглядом по их постным лицам, требующих хорошего удара. Один из них заметил Славу, ловящего ртом холодный воздух, цокнул языком и, закатив глаза, продолжил обсуждение. Этот мужик ему напомнил одного преподавателя из университета, тот тоже цокал языком, когда не слышал правильного ответа от группы, посему цокать ему приходилось очень часто. Вырывая себя из воспоминаний об университетских буднях, которые не очень-то нравились Славе по причине его бесконечных подработок и частых прогулов, он решил, что пора возвращаться домой во избежание приступа ностальгии, и, когда уже почти оделся, услышал знакомый голос. После Нового года они стали чаще пересекаться. Уж не знал он почему силы Вселенной хотели этого, но сводили они их в самых неожиданных местах. Эта баня ведь на отшибе находится, не самая крутая, не самая популярная, в ней даже бассейна не было, и никаких «расслабляющих» услуг в бане не оказывали. Обыкновенное место, и вот тебе, они снова встречаются. Платон, в отличие от Славы, был в компании друзей. Своеобразный квинтет, состоящий из горластого паренька, который выглядел младше всех из пятерки, худого лысого мужчины, который наоборот выглядел старше всех, мужчины с ядрено-рыжими волосами не спускающего глаз с лысого, и неприметного человека, которого встретишь и не запомнишь — такой с легкостью растворится в толпе. Пятым был Платон, который сидел спиной к Славе, и, как всегда, рассказывал какую-то историю. Видимо он смотрел на компанию дольше положенного, и не успел вовремя отвернуться, потому что горластый его заметил, и, смотря прямо на него, будто Слава уже был вовлечен в беседу, спросил: — А ты как думаешь, что лучше: плацкарт или купе? Мужчины посмотрели на него, лысый даже придвинулся поближе к краю скамьи, словно не хотел пропустить ни слова, сказанного Славой. Платон же развернулся всем корпусом, чтобы посмотреть к кому обратился горластый. Он опешил, увидев Славу. В руках Платон держал гитару, и, после секундного колебания, придвинул ее ближе к причинному месту, закрываясь от Славы. — Вот это встреча, — присвистнул Платон. — Давно здесь? — Уже собираюсь уходить, — ответил Слава, скрестив руки на груди. Черт бы побрал этого Платона. Если бы он так демонстративно не прикрылся бы гитарой, Слава даже не обратил внимание на то, что тот голый. Ну, голый мужик в бане, и что с того? Но из-за того, что сделал Платон, у Славы щелкнуло в мозгу «голый Уваров, который гей», и ему стало неловко. Он накинул на голову полотенце, притворившись будто сушит волосы и закрыв при этом пол-лица. — Не думал, что вообще когда-нибудь встречу в этой бане хоть одно знакомое лицо. Платон засмеялся и мотнул головой в сторону мужчин. — Я со школы здесь ошиваюсь, ребята — с университета. Не тридцать первое декабря, конечно, но мы с друзьями часто ходим в баню. — Твой друг, Платон? — поинтересовался горластый, приветливо кивая Славе. — Скорее мой конкурент, — хмыкнул Платон. — Тоже варится в строительной сфере. Наверное, «конкурент» — это не то слово, которое рассчитывал услышать Слава. Может быть «приятель» несколько больше его устроило, учитывая то, как они сблизились в последнее время. Но было названо безликое «конкурент» и Слава поймал себя на том, что как-то не очень он рад этой классификации. — Это, случаем, не тот пидор Колесников, о котором ты рассказывал? — уточнил горластый, похихикивая над какой-то их собственной компанейской шуткой. — Давыдов, — покачал головой Платон, прикладываясь ладонью ко лбу. — Что? — произнесли одновременно Слава и горластый. Они в недоумении посмотрели друг на друга, но до горластого дошло гораздо раньше. — О, однофамилец мой! Видите, — горластый встал и обернулся к своим друзьям. — А вы говорите никогда не встречу своего однофамильца — не родственника, — он протянул Славе руку, тот с опаской ее пожал, ожидая, что она будет мокрой, но нет, ладонь была сухая и холодная, значит, сидели они здесь уже давно, а он, Слава, даже не заметил их поначалу. — Саня Давыдов. — Слава Давыдов. Так-то это тоже его первая встречая с однофамильцем — не родственником. — Он точно не твой родственник? — спросил рыжий. — Вы даже похожи, — поддакнул Платон. — Слав среди моей родни точно не найдешь, — заявил Саша и хлопнул Славу по плечу. На редкость фамильярный тип. — Составишь компанию? У нас тут есть пиво и закуски, или, если предпочитаешь, есть чай. Платон вообще делает самые классные чаи, только в его исполнении и пью. Славе странным образом хотелось присоединиться. Платон был среди свои друзей, расслабленный, прости господи, голый, и совсем отличался от того, каким он был, когда встречался с ним и Севой. Это совершенно другая сторона Платона, о которой Славе до сегодняшнего дня не было известно. Он знал о его напряженных отношениях с семьей, о некотором восхищении старшим братом, о том, что у него есть приятели, но как он развлекался — не имел ни малейшего понятия. Он обратил внимание на гитару в руках Платона — и даже об этом его таланте он не знал, а ему, если уж на то пошло, хотелось узнать больше. — Конечно. — Слава сел на свободное место рядом с Платоном, напротив четырех мужчин, предварительно протерев скамью. Полотенце он решил оставить на голове для большей уверенности, если Платон решит оторвать свою защитницу — гитару — от своего бедра. Саша налил Славе чай в его собственную крышку из-под термоса, а также долил остальным пиво. — Честно сказать, — начал Платон, сделав один большой глоток пива, — я думал, ты откажешься, тебя же сын ждет дома. — И не поучаствовать в обсуждении «купе или плацкарт»? — усмехнулся Слава. — Нет никого обсуждения, просто еще одна университетская байка. — Как это нет? — возмутился горластый Сашка. — Плацкарт — тут даже думать нечего. — Ты просто любишь все выставлять напоказ, — усмехнулся лысый. Ему единственному Саша не доливал алкоголь, потому как тот и прошлый совсем не выпил. — Мне есть, что показывать, — согласился тот, кокетливо помахав спортивной ногой. — Кстати, представлю тебе остальных ребят, раз уж Платон совсем не знает элементарных вещей, — пристыдил он Уварова, а тот прошелся ладонью по гитарным струнам, будто вынес вердикт, и прозвучало это настолько комично, что все рассмеялись. — Это Гриша, — указал он на лысого. — Был нашим старостой при всем при том, что пять раз находился на грани отчисления. Объект моего восхищения. Гриша хмыкнул от такого представления и шутливо ударил Сашу по плечу. — Он наговаривает. На самом деле только три раза. Рад знакомству. — Руки он протягивать не стал, сцепив их в замок, но добродушно улыбнулся. — Витя, — указал Саша на достаточно крупного рыжего. — Беговая гордость нашего универа, но умудрился просрать свое спортивное будущее женившись в девятнадцать лет. Как ты понимаешь, совсем не объект моего восхищения, — в конце представления Сашка артистично закатил глаза, что Слава не удержался от смеха. — Ты там поаккуратней, — пробасил Витя шутливо пригрозив ему пальцем — А кто нахваливал пельмени моей жены? — А кто сказал, что я имею что-то против пельменей твоей жены? — шутя оскорбился Саша. — Она вон как о тебе заботится, даже не скажешь, что в прошлом был бегуном. Вот твоя жена — объект моего восхищения, — заключил Саша, и Витя, перегнувшись через Гришу дал Сашке заметный подзатыльник. — А это Артур, — продолжил Саша, кивнув на последнего парня, самого неприметного из них. — Он знаком с Платоном со школы, и, уверен, знает много компрометирующих его историй, но не колется и не признается. В общем, настоящий товарищ… — И, конечно, объект твоего восхищения? — добавил, смеясь, Слава. — Безусловно, — поддакнул его однофамилец. Слава с Артуром обменялись приветствующими кивками. — Ну а Давыдов… Саня Давыдов тебе уже представился, — заключил Платон. — Очень шумный и надоедливый. С университета пытаемся от него избавиться, но он как пиявка прицепился и никак не отцепится от нас. — Да если бы не я, вы тут все со скуки померли, книжные вы черви, — бросил Саша и поднял стакан. — За знакомство, ну как, будем? Слава с чаем в руке, остальные с пивом, чокнулись. Гриша только приставил стакан к губам, но не отпил, Саша с Платоном наоборот выпили все до дна. У обоих, видимо, пересохло в горле, но у одного от бесконечного трёпа, у другого от волнения. — Значит, — начал Слава, — у вас с друзьями традиция… — Да-да, — поддакнул Витя, закусывая сыром. — С университета сюда захаживаем, потому что дешево было. — Да-а, — протянул Гриша. — Денег тогда не было, но все равно сюда рвались, потому что в общежитии перед какими-то праздниками или важными событиями невозможно было в ванную прорваться, а чистым быть хотелось. — И зачем тебе быть чистым, — фыркнул Саша, развалившись на скамье, как у себя дома. — Ты же был старостой, мог позволить себе быть и чистым, и грязным, все равно тебя все хотели, и боялись. — Так все-таки больше хотели или боялись? — уточнил Гриша. — Хотели бояться, но больше просто хотели, — пояснил Саня, чем вызвал очередной приступ гогота. В компании он был явным заводилой. — А ты как сюда попал? — спросил Слава у Платона, слегка повернувшись к нему. Полотенце хорошо прикрывало правый глаз, из-за чего ему было видно только гитару и Уваровские ноги. — Запасись чаем. — Витя наполнил Славе крышку напитком. Действительно, травяной чай, заваренный Платоном, был очень вкусным, хотя травяные чаи не сказать, что особо нравились ему. — Ничего интересного, — сказал Платон. — Просто пацаном бесцельно слонялся по району — раньше я жил не так далеко отсюда — и наткнулся на это место. Может под воздействием того фильма вошел сюда, потому что стало интересно, но что делать, не знал. Банщик был классным дядькой. Он как бармен в баре, или психолог на приеме — расскажешь, что тебя, школьника, гложет, а он только высокопарно заявит: «Вся истина в венике», и действительно, всю дурь из меня выбивал. В общем, ходил я сюда часто. — Ты уже на тот момент… — начал было говорить Слава, но вовремя остановился. — Что? Понял, что гей? Ну да. Слава покосился на четверку его друзей, но те даже бровью не повели. Видимо, для них это давно было чем-то само собой разумеющимся. — Бесплатное порно без регистрации и смс, — вставил свои пять копеек Саня, чем ужасно развеселил Платона, тот даже чуть гитару из рук не выпустил. — Точно. Иногда здесь было на кого посмотреть. — Ну все, — цыкнул Саша, закатывая глаза, заговорщицки подмигивая Славе. — Сейчас начнет оглашать весь список. Славе было не по себе от того, что парни были так открыты с ним. Они же не знали кто он такой, и как отреагирует на все эти разговоры, но видимо расслабленное состояние Платона в присутствии Славы давало им карт-бланш и позволяло спокойно шутить на темы глубоко личные. — Нет-нет, это было бы долго. У нас нет времени слушать обо всех его победах, — хмыкнул Гриша, за что получил поддерживающий тычок в плечо от Вити. — В общем, — вернулся к истории Платон. — Я не мог скрывать от него сей факт своей биографии, даже был готов к тому, что он прогонит меня в шею, но он этого не сделал. Мне кажется, он даже не понял, что я ему рассказал о себе. Или же просто не захотел понимать. — Мировой мужик, — заключил Витя, поднимая стакан. — Это он научил меня парочке песен. — Платон погладил гитару по грифу. — Он сказал, что в любом деле гитара может помочь, будь то дела сердечные, или дела личные. И это действительно так. В бизнесе, в неформальной обстановке, после пары сыгранных на гитаре песен, лед трогается, и вести переговоры значительно проще. — Эй-эй, Платон, — остановил его Саша. — Он же твой конкурент, зачем рассказываешь о золотых правилах ведения бизнеса? — А ему сначала придется научиться на ней играть, чтобы хорошо работать, — рассмеялся Платон. — Может он играет на трубе? — предположил Витя. — Ну какой бизнес на трубе? — фыркнул Платон, а Слава услышал тихое «трубопроводный» от Саши, и прыснул, прикрыв рот полотенцем. — Это работает только с гитарой. — Ладно, хватит заливать, бизнесмен, — прервал его Витя. — Давай, сыграй что-нибудь ладное, чтобы твой конкурент послушал. Не слышал еще как он играет? — Я даже не догадывался об этом, — ответил Слава, приготовившись слушать. Платон развернулся к нему вполоборота, все также скрывая гитарой свою наготу. — Не хочу, чтобы ты думал, что я большой спец в этом. Мой репертуар весьма скуден. Банщик научил меня шести песням и их-то я и играю каждый раз. — Мы любим эти песни, — пропищал на манер музыкальных фанаток Саша. Платон шутливо отвесил ему поклон. — К сожалению, другому он научить меня не смог, — сказал Платон. Голос его наполнился тоской. — Это его гитара, она до сих пор лежит здесь, и, когда мы сюда приходим, мне позволяют на ней играть. В общем, для меня это все механика. Экспериментировать не умею. Как мне он поставил тогда в детстве руки, так я их и держу. Это чтобы у тебя не было высоких ожиданий. — Ну ты чего все как на духу вывалил, Платон, — покачал головой Гриша. — Мы тут тебя нахваливаем, а ты голову в песок. — Верно, — присоединился к возмущению друга Витя. — Давай свою «Балладу о прокуренном вагоне», раз уж мы затронули банную тему. И ты ее сегодня не играл. — Тогда, — Платон сделал большой глоток пива и зажал аккорды. — «Как больно, милая, как странно…» Когда Платон сказал, что это для него механика, Слава ему поверил. Для человека, который не изучал аккорды и ноты, а сразу выучил песни, не внося в них ничего нового — это действительно механика. Но у этой механики есть душа, и она грустит, она в тоске, она в одиночестве. Если бы от каждой такой механики у Славы прихватывало сердце, он бы уже давно умер. Текст баллады такой знакомый и душещипательный проносился через гитарные струны и с каждым аккордом Слава чувствовал, что ему поможет только очень и очень крепкий «чай» двадцатилетней выдержки. Когда Платон закончил играть, то первым делом поднял глаза и посмотрел на Славу. Тот, если бы мог, полностью запеленал свое лицо полотенцем, чтобы спрятать волнение. — Ты и на встречах с клиентами так играешь? — спросил его Слава, тяжело выдыхая. Платон покачал головой и скромно улыбнулся. — На встречах с клиентами я стараюсь еще лучше. Слава кивнул. Песня его до самых косточек проняла. Он заметил, как Гриша шмыгнул носом и даже не думал скрывать этого. Витя обеспокоенно взглянул на друга и тихо спросил: «Замерз?». Тот покачал головой. — Ну что, круто ведь, скажи, а? — оживился Саша, пытаясь выловить реакцию Славы из-под полотенца. — Ладно, братцы, — Гриша неуверенно поднялся с места. — Песня песней, но пойду-ка я париться, или просто так в баню пришли? Он еще раз кивнул Славе. — Был рад познакомиться с тобой. Даже если конкурент, присоединяйся к нам в следующий раз. Гриша сделал неуверенные несколько шагов, как поднялся Витя и попридержал его. — Обопрись давай, ноги отсидел видно. Слав, — махнул он рукой полуобернувшись, — рад знакомству. Мужчины скрылись за дверью банного зала. Саша тоже поднялся, ловко потянулся и хлопнул Славу по плечу. — Присоединюсь к ним, а то париться они совершенно не умеют. Так, чуть-чуть парку наподдадут и думают — это и есть баня. Как бы не так. Рад знакомству, однофамилец. Встретимся еще, а? — Бывай, — просто произнес Слава. Он снял полотенце с головы, — волосы уже давно высохли — как заметил, что Платон тоже поднялся, вместе с гитарой. Слава смотрел на его лицо, но чувствовал, чем больше смотрит, тем явнее у него начинают гореть щеки. — Ты для меня открытие, признаю, — прокашлявшись, сказал он, с точностью педанта складывая свое полотенце. Платон радостно улыбнулся, и Слава почувствовал, что лицо его все-таки окрасилось в пунцовый цвет. — Просто слова очень хорошие, — скромно ответил он. — Ну, тогда до встречи. — Обязательно, — прозвучало как-то совсем неловко, но Слава ничего получше из себя выдавить не смог. Платон повернулся к нему спиной и только тогда выпустил гитару из рук и, не оборачиваясь, прошлепал босыми ногами в направлении банного зала. Даже отсюда было видно, что он покрылся гусиной кожей. Они действительно засиделись. Сам-то Слава был одет, что ему холод. Он надеялся, что Платоновы друзья не околели, пока развлекали его беседой. Слава отвернулся к шкафчику, вытаскивая все свои вещи, чтобы не забыть, как сзади раздался голос: — Он всегда был таким, сколько я его помню. От неожиданности Слава чуть не выронил банные принадлежности. Это был Артур, который всю дорогу молчал и ничего не говорил. Слава думал, что он не прощаясь ушел вместе с Платоном, но тот остался тихо сидеть на скамье, не выражая признаков дискомфорта или холода. — О тех, кто ему дорог всегда заботился, — продолжил Артур. — Когда узнал, что у Гриши рак, мы стали встречаться гораздо чаще. Если раньше Платон не мог приехать на встречу из-за работы, сейчас он плюет на все и идет повидаться с Гришкой. — Давно он болен? — Это объясняло его болезненную худобу и нездоровый цвет кожи, который Слава сначала приписал к освещению. — Да, — ответил Артур, смотря на Славу. Он заметил, что Артур и во время посиделки смотрел на него, но ничего не говорил, и прописал это на свой счет, может быть был не особо рад видеть чужака, но сейчас ему казалось, что Артур просто присматривался к нему, проверял, может ли рассказать такое. — Витя практически поселился в его доме, сейчас он слаб, — взгляд Артура переместился к стакану, из которого так и не отпил Гриша. — Мы знаем, что рано или поздно произойдет то самое, и Гриша это знает, но все, что мы можем делать, это просто вести себя как обычно и не замечать некоторые нюансы. Платону тяжело, потому что он уже сталкивался с таким раньше. Слава покосился на оставленную на скамье гитару. — Он открытый человек, отличный парень. Саша верно сказал: я знаю его со школы, и знаю все, с чем ему пришлось столкнуться, когда некоторые вещи из его биографии открылись. Но он выдержал. Это даже само собой как-то забылось. С ним о таком не думаешь, верно? Слава кивнул, но с Артуром не согласился. Нет, с Платоном он практически никогда не забывал, кто он, но когда забывал, то вспоминал, потому что Платон смотрел на него иначе, не так, как на других. — Как вы отреагировали? Вам не было неловко рядом с ним? — спросил Слава и прокашлялся. Этот вопрос показался ему совсем неуместным, но Артур все равно ответил, не чувствуя дискомфорта. — Почему мы должны были? Это просто факт из его биографии, который ничему не обязывал ни нас, ни его. Конечно, ребята отпускают шуточки, Сашка даже ему подарил фаллос на двадцатилетие, но это все шутки с одобрения Платона. Если бы он не хотел, ничего бы не было. Мы слишком его уважаем, чтобы причинять намеренную боль. Артур говорил размеренно и тихо. Он мог бы быть учителем, или преподавателем в университете, который грамотно и четко рассказывает своим ученикам изучаемый материал. И все же, в чем-то Артур не был прав. Слава отличался от них в глазах Платона, и у него не получалось об этом забыть. Даже сегодня, прикрывшись гитарой, Платон снова напомнил ему о том, что на него смотрят по-другому. — Платон четко выстраивает линию между друзьями и своими романтическими отношениями, и никогда их не путает, — продолжил Артур. Это объясняло почему они спокойно сидели, не прикрывая ничего, опять-таки в отличие от самого Платона. — Надеюсь, вашим конкурентным отношениям это никак не помешает. — Видимо, его друзья слишком прямо трактуют слово «конкурент», которое применил к нему Платон. Артур поднялся со скамьи. — Я тоже был рад познакомиться, хоть по мне такого возможно и не скажешь. — И я, — ответил Слава. Он продолжил складывать вещи в сумку, когда услышал: — Передавай привет Севе. Когда Слава поднял голову, Артур уже скрылся за дверью. — Я же не говорил, как зовут сына, — произнес он тихо и вновь посмотрел на гитару, оставленную Платоном. — Он рассказывал о нас своим друзьям? Что он говорил?.. Слава схватил свою сумку с вещами и поспешил выйти на морозный воздух. Что Платон рассказывал Артуру о нем? Значит, по этой причине он так пристально смотрел на него пока они болтали о всякой ерунде? Пока Слава ждал такси, он вспомнил, что Саша назвал Артура настоящим товарищем, который не рассказывал ни одну школьную историю другим парням. Значит ли это, что Платон мог именно Артуру рассказать о своих… мыслях насчет Славы, или о знакомстве с Севой? Слава не знал, что и думать на сей счет, но это была одна из тех историй, о которой он ничего не хотел знать. Как и с признанием, которое вывалил на него Платон, Слава не хотел знать, что, скорее всего, именно Артуру Платон мог сказать, что влюблен. Он даже мог не называть его имя. Наблюдательному Артуру несложно будет сложить два и два, если вспомнить сегодняшнюю посиделку. — Час от часу не легче, — вздохнул Слава, садясь в такси. — Теперь меня, как и его друзей, подмывает узнать у Артура, что именно рассказал ему Платон обо мне. Чёрт, — покачал он головой. — Забудь. Зачем мне это знать?..***
Дни продолжали идти, медленно подкрадывался март, а Шериф все еще продолжал жить у Давыдовых. Слава несколько раз приходил в лесопарк, заглядывал в пункт проката и в кафешки, показывал фотографию собаки и напоминал свой номер телефона, но все говорили ему одно и то же: собаку никто не искал. Это было странно, потому что пёс действительно был чистым, аккуратным и весьма умным. Командам обучался без особых проблем, а уж как он полюбил Севу, что, естественно, было взаимно. Сева был с одной стороны очень рад, что Шериф живет у них, но с другой он не понимал прошлых хозяев собаки. — Его бросили так же, как и меня? — спросил он однажды за ужином. Сева ковырялся в тарелке без особого энтузиазма, больше погруженный в свои мысли, чем в наслаждение едой. — Тебя никто не бросал, сын, — ответил озадаченный таким вопросом Слава. — Здесь даже думать нечего. Я уже рассказывал тебе, что твоя мать просто не была готова быть тебе матерью. Не думай об этом как о том, что тебя бросили. Что же касается Шерифа, то, скорее всего, он сам сбежал. — Значит, это он бросил свою семью? — Сева с недоверием посмотрел на отца. — Он и нас может бросить? Слава отложил вилку, присел на корточки рядом с сыном и развернул его к себе. Он потрепал его светлые волосы, не зная, как еще может выказать поддержку ребенку. — Эй, что с тобой сегодня? Почему ты рассуждаешь о том, кто кого бросит? Сева помотал головой и хотел отстраниться от отца, но Слава взглядом удержал его на месте. — Я не хочу быть брошенным, — прошептал Сева. От волнения он начал выстукивать указательным пальцем по ногтю большого пальца. — Больше не хочу, чтобы меня кто-то оставлял. Это ведь не такое большое желание, да, пап? — Он склонил голову, голос ребенка дрожал. Слава притянул сына к себе, оставляя поцелуй на его макушке. — Только ей могу простить, потому что я ее не знаю. Но я не хочу, чтобы меня бросил дядя Платон. Не хочу, чтобы бросил Шериф. Не хочу быть брошенным! — На последней фразе Сева расплакался. Слава обнял сына так сильно, как только мог. — Ш-ш, сынок, ш-ш. Тебе что-то сказали в школе? — Ничего мне не сказали, — плакал Сева, а потом толкнул отца и, спрыгнув со стула, убежал в свою комнату. Слава не стал его останавливать. Сыну нужно проплакаться, а потом он зайдет посмотреть, как он. Слава все еще думал, что кто-то что-то сказал в школе, поэтому Сева так бурно отреагировал. Он поднялся на ноги и присел на стул, на котором сидел Сева и задумался. Он впервые осознал, действительно осознал насколько сильно Сева был привязан к Платону. Он доверял ему настолько, что считал его своей семьей. Такая безоговорочная любовь ребенка восхищала и, в какой-то степени, пугала Славу. Он уже давно дал себе слово, что, как бы они с ним не разосрались, Севе он позволит общаться с Платоном. Слава также видел, как Платон, совершенно искренне, жаждет общения с Севой, поэтому о том, что кто-то кого-то бросит вопрос не стоял. И хоть это в какой-то степени пугало, но Сева и Платон были словно родственными душами, поддерживающими друг друга, а Слава был готов на многое ради счастья сына. Даже готов был дружить с этим человеком. Не то чтобы он делал это из-под палки, совсем нет. С Платоном ему было достаточно комфортно. Они действительно во многом были похожи. У них были схожие вкусы и взгляды. Ну, почти схожие. Только вот это «почти» и мешало Славе. Хотя, если уж быть совсем честным, то Платон после Нового года ни словом, ни намеком не сказал о своих чувствах к нему, не считая той маленькой демонстрации в бане. Они действительно были хорошими приятелями, которые нет-нет, да влипали в какой-нибудь казус, как, например, с женьшеневым чаем. — Да, с женьшеневым чаем забавно получилось, — усмехнулся Слава, вставая из-за стола и собирая тарелки с недоеденным ужином. Он механически мыл посуду, пока попеременно думал то о Севе, то о Платоне, а, когда закончил, направился в комнату сына и тихонько приоткрыл дверь. Тот лежал на кровати, обнимая Шерифа. Он не спал, глядел в потолок и о чем-то думал. Слава решил его не беспокоить и дать время прийти в себя. Он вошел в свою комнату и присел на кровать. Недолго думая взял телефон и посмотрел историю своих переписок. Ну конечно, первым в списке был Платон, ниже шли коллеги и клиенты, и в самом низу парочка друзей из школы, с которыми он уже давно не переписывался, не то чтобы встречался. Когда это было в последний раз? Платон действительно перетянул на себя одеяло, став и воспитателем, и приятелем, и конкурентом, и, наверное, коллегой. Все в одном лице. А все начал Сева, с его постоянными встречами и приглашениями Платона в гости. Это происходило настолько часто и так постепенно, что сейчас он один заменяет всех Славиных приятелей. Ощущение, что ему даже нет нужды встречаться с ними, потому что Платон рядом. Он уже представил разговор с друзьями, спустя пару месяцев после последней встречи. — «Ну, как дела, что нового?» — «О, да ничего особенного. Сын привел в дом мужика, он, кстати, гей. Сын хочет, чтобы мы стали семьей. А мы и стали почти что, ха-ха. Он запал на меня, да-да, а еще он мой конкурент в бизнесе. Он вообще собирается мой бизнес к рукам прибрать, ничего так, да? Я, кстати, тоже в его обществе странно себя веду. А, не спрашивай, и сам не знаю. Ну а так все нормально, у меня ничего не происходит». После такой переписки его друзья забудут о нем не то что на несколько месяцев, а, скорее всего, навсегда. Слава вздохнул. Даже сейчас первым, чью переписку он открыл, была переписка с ним. Последнее сообщение было отправлено неделю назад. Аудиозапись «Баллады о прокуренном вагоне», записанная на диктофон кем-то из друзей Платона. Слава покрутил пальцем возле значка воспроизведения, но все же передумал и не стал включать. Песня, механически, как говорил сам Платон, сыгранная на старой гитаре, вытягивала из Славы все жилы. Вместо этого он написал ему: «Шерифа нужно обучить парочке команд. Не хочешь поспособствовать обучению?» Написав это, Слава перечитал сообщение и понял, что оно — просто предлог. И, кажется, он давно занят выдумыванием подобных предлогов. «Сева хочет с тобой встретиться». «У меня куча бренди, девать некуда. Поможешь уничтожить запасы?» «Я должен дать послушать Севе, что ты играешь. Давай сюда запись своего бренчания». Все это — хождение вокруг да около. Он, кажется, не осознавал этого раньше. А Платон понимал, или тоже видел только то, что на поверхности? Телефон замаячил. Слава прочел: «Захвачу с собой книги по дрессировке». Значит, только на поверхности. Настроение Севы улучшилось на следующий день после продолжительного сна. Он спал в обнимку с Шерифом, хотя у кровати находился лежак, специально приобретенный для четвероногого гостя. Слава предполагал, точнее понимал, что Шериф, скорее всего, останется в их семье, и не в качестве гостя. По мере того, как росло количество игрушек, а также привязанность мальчика, по мере того, как часто в разговоре с Ритой он упоминал «а наш Шериф», становилось понятно, что Шериф, даже если был брошенкой, теперь обрел новую семью. А Слава был не из тех, кто так просто отказывается от брошенных созданий. Платон пришел раньше Севы, поэтому обучение пришлось начать без него. Он был без книг, но свято заверил Славу, что ознакомлен с основными принципами обучения животных, что было ложью, конечно, но нужно было выглядеть подкованным в данном вопросе. Недавно он рассказал Славе, что у него аллергия на шерсть, и по этой причине он, хоть и любил животных, но не мог их завести на постоянной основе. — Но, — заявил Платон, — у меня куча антигистаминных препаратов, у тебя их тоже куча — мы идеальная пара… — на этом месте он немного замялся, но потом подобрал нужное слово, — аллергиков. Значит, нам, то есть мне подвластна любая шерсть. Особенно, если я не живу с носителем этой шерсти постоянно. Славе тогда оставалось лишь рассмеяться, глядя на это кичащееся лицо. Однако все равно старался, чтобы Платон держался в стороне от Шерифа, чтобы было меньше раздражителей. Слава не понаслышке знал, как тяжко может быть аллергикам. Далеко ходить не надо — Платон самолично чуть его не угробил морским салатом. Слава по привычке предложил Платону перчатки и защитную маску, но тот отказался и совсем как шкодник закопался руками и носом в шерсть собаки. Слава только глаза закатил. Оставалось лишь надеяться, что Платон выпил свои таблетки от аллергии. — Привет, Шериф. Скучал небось, м? — проворковал тот, что с аллергией на шерсть. Он подставил свое лицо, и собачья лапа дотронулась до его щеки в знак приветствия. — Да тебя ничему учить не нужно, ты и без этого умный малый. Он все-таки останется у вас? — Видимо да, — подтвердил Слава, пожимая плечами. Он сел на пол рядом с Платоном, опираясь спиной на сидушку дивана. — Мне не звонили из парка, в Интернете тоже никто не откликнулся на потерявшегося пса. Так что да, видимо Шериф останется у нас. Кстати, не знаю, что произошло, вероятно в школе что-то обсуждали, но вчера Сева заявил, что они с Шерифом брошенки. Он расплакался, сказал, что не хочет, чтобы его бросали. — Почему он так сказал? — Платон выглядел сконфуженным. Обычно Сева был весьма позитивен и не позволял себе грустить рядом с Платоном, поэтому услышать ему о наличии такой стороны Севы было для него удивительно. — Не знаю. Но в числе первых «бросателей» он назвал именно тебя. — Слава выразительно посмотрел на него, наблюдая за реакцией на свои слова. Платон чувствовал себя не в своей тарелке от этого взгляда, поэтому отвернулся и сосредоточил все свое внимание на лучезарно-добрых темных глазах Шерифа, пусть даже потом собственные глаза Платона заслезятся от реакции на раздражитель, уж лучше смотреть на него, чем быть под прицелом голубых глаз. — Вообще-то это я должен об этом переживать. Дети имеют обыкновение расти, у них меняются приоритеты, и я, к сожалению, могу оказаться не у дел, — пробубнил Платон. Воображая себя ветеринаром, он осматривал собачью пасть на предмет… действительно, на предмет чего? — Балда, — улыбнулся Слава, давая ему подзатыльник. — Только Севе об этом не говори, а то опять скиснет. Платон кивнул. Он поспешил перевести тему. — Что ж, господин Шериф, знаю, что вы не знаете команду «принеси». Давайте попробуем обучить вас этому, что скажете? — протянув невидимый микрофон, Платон ждал ответа, но чудесного «гав» не случилось, напротив, собака чуть наклонила голову набок, не понимая, что происходит. — Не притворяйся, что не понимаешь. Я имел дело с такими упрямыми людьми, ты себе не представляешь, и, если уж они смогли поддаться обучению, то и ты сможешь. — Это ж кого ты дрессировал? — улыбнулся Слава, наблюдая за Платоном. — Да хотя бы Варлахина. Платон подполз к мячику под внимательным взглядом Славы, следящим за каждым его движением и ожидающим какого-то прокола от Уварова. Слишком внимательный взгляд мужчины заставлял Платона нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке. Он показал мяч Шерифу, дал его понюхать и даже лизнуть, потом кинул мяч в сторону и сказал: «Принеси». Игрушка была выбрана правильно, потому как Шериф подумал, что с ним играют, и с удовольствием принес мяч, ожидая нового броска от Платона. К Платону Шериф питал самые нежные чувства, и выучить команду «голос», он смог лишь когда кто-то упоминал имя «Платон», как пёс пускался лаять. Поэтому между словами «голос» и «Платон» можно с уверенностью ставить знак равно. Платон снова дал понюхать собаке мяч и спрятал его за спину Славы, и тот оказался зажат между диваном и мужчиной. Платон снова произнес: «Принеси», и Шериф попытался носом донюхаться по спины Славы. Тот сначала сидел смирно, терпя носовой обыск, но, когда нос собаки случайно добрался до открытого участка спины, тот не удержался и начал смеяться, прикрывая спину и заключая в объятья развеселившуюся собаку. От смеха у него полились слезы из глаз, он не мог перестать смеяться, даже когда услышал тихое, почти полушепотом сказанное: — Рассмейся так еще раз. Слава повернулся к Платону, все еще улыбаясь, на левой щеке появилась ямочка, которая произвела на Платона эффект разорвавшейся бомбы. У Славы не получалось опознать взгляд Платона, но выглядел он как завороженный каким-то магическим представлением. Слава повернулся к нему корпусом, опираясь локтем на сидушку дивана. Этим моментом и воспользовался Шериф, чтобы вытащить мячик из-за его спины. Улыбаясь, хрипло, из-за смеха, он ответил: — А ты скажи что-нибудь смешное, тогда и засмеюсь. Теперь Слава улыбался заискивающе, бросая Платону вызов. Примет его или нет? Платон лихорадочно водил взглядом по лицу Славы, не совсем понимая, что нужно сделать или сказать сейчас. Между ними была какая-то тайна, магия, и, если сейчас он не скажет или не сделает хоть что-то, она рассеется. Он немного потянулся вперед, поддаваясь скорее сиюсекундному порыву, чем здравому смыслу, но Слава не двигался, очевидно не понимая, что именно хочет сделать Платон, раз сократил расстояние между ними. Это ведь могло быть что угодно: увидел ресничку на его лице, или он сейчас возьмет и сильно потянет его за щеку, делая улыбку. Да все что угодно, но не то, что на самом деле мог сделать Платон. Они смотрели друг на друга буквально секунду, но магия рассеялась еще быстрее, когда Слава почувствовал на своем колене что-то горячее и, безусловно, специфически пахнущее. — А?! — единственное, что смог издать Слава был этот звук. Платон проследил за его взглядом и теперь настала его очередь прикрывать свои смешки. Боже, возблагодарим же мочевой пузырь Шерифа, который так вовремя откликнулся и спас ситуацию, ибо Платон Уваров не ведал, что творил, и, слава богам, не натворил. — Говорят, когда собака писает на человека, это значит, что она ему доверяет и принимает в свою стаю, — фыркнул Платон, стараясь все-таки откровенно не ржать, хоть ситуация и была очень смешной. — Ага, метит территорию, так ты хотел сказать? Это ты тоже вычитал из книжек по дрессировке? — Слава поднялся и, стараясь не смотреть на штанину, прошлепал в ванную. — Это на удачу! — крикнул ему в след Платон, заключая в объятья белый комок шерсти. — Спасибо тебе, парень, ты не представляешь, как выручил Платона. Услышав любимое имя-команду, Шериф гавкнул. Когда Слава привел себя в порядок и вернулся, бубня себе под нос, сколько же раз на него мочился маленький Сева и не разу не мочилась собака, они продолжили свои тренировки команды «принеси». Больше ничего «странного», никакой магии не происходило. Платон порадовался, что Слава ничего не заметил и не понял. После к ним присоединился Сева. Услышав «мокрую» историю, приключившуюся с его отцом, мальчик сначала смеялся, а потом с излишне строгим видом отчитывал собаку за плохое поведение. Потом они долго сидели на кухне, где Слава припоминал Севе его «мокрые» косяки, за что мальчик сначала смеялся, а после, когда понял, что это происходило уж слишком часто, извинялся. Слава, конечно, извинения сына принял, и дал ему обещание больше никогда эти истории не припоминать. На том и порешили. Было уже поздно, когда Платон засобирался домой. И, хоть он был на своей машине, и трасса к тому моменту была практически пустой, Сева не хотел его опускать. Даже Шериф вторил юному хозяину и ютился вокруг ног Платона. — Может, тогда останешься? — спросил его Слава. Платон покачал головой. — Сегодня такой «мокрый» день, — пошутил он, но получилось как-то двояко, поэтому он уточнил. — Не хочу, чтобы и мне перепало от Шерифа. — Это же на удачу, — пожурил его Слава. — Слишком много удачи за сегодняшний день. Лимит исчерпан, — ответил Платон, и опять в своих словах разглядел скрытый смысл. Хватит, пора заканчивать сегодня с этим. Он потрепал Севу и Шерифа на прощание, и уже развернулся, чтобы уйти, но Слава его остановил. — Со мной попрощаться не хочешь? Платон обернулся и увидел протянутую руку мужчины. Ну да, они же в последнее время обменивались рукопожатиями во время приветствия и прощания. Платон сжал его руку и быстро ее опустил. — До встречи, — сказал он и исчез в лестничном пролете. — Ну вот, — вздохнул Сева, — он так быстро ушел. А все из-за моей тренировки по тхэквондо. — Да. Быстро, — поддержал сына Слава. Они вернулись на кухню, где убрали за собой: Слава мыл посуду, Сева ее вытирал, а Шериф лаял на слово «принеси» — ему еще долго придется обучаться этой команде, но процесс, начатый Платоном, запустился. Когда они разошлись спать, Слава наконец-то смог подумать о навязчивой мысли, которая целый день ютилась в его голове, и сейчас он мог о ней спокойно поразмыслить в тишине своей комнаты. — Он же хотел меня поцеловать, так ведь? Телодвижение, взгляд, момент — все было знакомым для Славы. Он будто видел себя со стороны — все было точно так же, как когда он встречался с матерью Севы, и видеть Платона с той стороны, с которой был когда-то он было так странно, но в то же время не неприятно. «Я сказал «не неприятно»?» Слава закрыл глаза, отрезая свой мир, и попадая в темноту. Тьма была густая, плотная, растекалась по всей поверхности, но потом в этой тьме раздался смех Севы, Слава чувствовал, как его сердце наполняется теплотой, а потом из тьмы вышел образ, сначала туманный, а потом и более отчетливый, и, когда образ принял облик одного конкретного человека, его сердце пропустило удар. «Когда все успело так измениться?»***
«Взаимно». Именно это слово открыл для себя Слава. Сначала было слово «принуждение». По принуждению он общался с Платоном, потому что этого хотел Сева. По принуждению встречался с ним, потому что этого хотел Сева. По принуждению праздновал с ним Новый год, потому что этого хотел Сева. И, в какой-то момент, он сам захотел с ним общаться. Это стало взаимно. В какой-то момент он заменил ему всех приятелей и друзей. В какой-то момент стал для него и товарищем по препирательствам, и собутыльником, и хорошим слушателем, и воспитателем ребенка, и дрессировщиком их собаки, и его другом, и… Все в какой-то момент изменилось. Те качества, которые он раньше ненавидел в Платоне, теперь казались ему нормальными, а некоторые даже хорошими. Те увлечения Платона, что вызывали у Славы зубовный скрежет, теперь он считал приемлемыми. За те чувства, что к нему испытывал Платон, раньше Слава готов был его убить, но теперь ему было немного странно, но в какой-то мере приятно и… Слава не понимал себя. Он запутался. Он вел себя странно. Настолько, что как-то ему стукнуло в голову, он вызвал Костю и попросил отвезти его в офис «Уваров и сыновья». Водитель настолько удивился, что опустил солнцезащитные очки к носу, несмотря на боль в глазах, и еще раз уточнил: — Босс, вы сказали, что едем в офис к Платону Александровичу? — Да-да, едем туда, — в нетерпении брякнул Слава, садясь на заднее сидение и с хлопком закрывая дверь. Костя всю дорогу смотрел в зеркало заднего вида на взвинченного Славу и не понимал, что происходит. Слава был в том же положении — он тоже не понимал, что творит. Просто был уверен, что ему необходимо увидеть Платона лично, чтобы… что? Спросить, узнать, уточнить? Платон не хуже Кости озадачился таким внезапным появлением Славы в своем офисе. — Что-то случилось? — встретил его у дверей в кабинет Платон. — Ничего не случилось! — резко выдохнул Слава, оттолкнул Платона в сторону и поспешил скрыться в его кабинете. — Тогда, может, чаю? Анатолий, сделаешь? — Платон дал знак своему секретарю, чтобы он добавил что-нибудь крепкое в чай из хороших запасов рабочего стола Варлахина, что прятались в нижних ящиках под ключ. Секретарь кивнул и поторопился с заказом. Платон закрыл за собой дверь и сел за стол, предложив Славе присесть в кресло напротив. Слава отказался. Он был весь какой-то нервный, взвинченный, казалось, пробежал пару десятков километров без остановки, ходил по кабинету вправо-влево так быстро, что у Платона глаз задергался — никакой аллергии и не надо. — Что случилось, можешь, наконец, сказать? — мягко поинтересовался он. — С Севой все нормально? Или, может, за Шерифом пришли его хозяева? — высказал догадку Платон. — Все нормально. — Слава резко остановился, дал знак рукой, чтобы Платон заткнулся и вновь продолжил ходить туда-сюда. Стоило ли говорить, что Платон опасался, что он сломает себе пальцы руки и оторвет ногти — так сильно он по ним выстукивал. Платон решил подождать, сетуя на то, что Варлахин слишком долго копается с заваркой чая. — Ты забыл со мной поздороваться! — Это прозвучало так неожиданно, что Платон чуть не подпрыгнул. — Что? — Давай сюда руку! Слава угрожающе надвинулся на Платона и дернул его за ладонь, он аж прикатился на кресле, стукаясь колесами о ботинки Славы, упираясь коленями ему в ноги. Слава с силой сжал его ладонь, Платону стоило больших усилий, чтобы не оттолкнуть его. — Да что с тобой… Не успел он договорить, как Слава отбросил его руку, а потом с силой прижал ладони к лицу и медленно заскользил ими вниз из-за чего кожа поплыла вслед за ладонями, губы опустились вниз, а нижняя губа выпятилась вперед. — Давыдов?.. — неуверенно произнес Платон. Если бы не сама ситуация, и, что это вытворяет Давыдов, он бы подумал, что смотрит какой-нибудь фильм с Джимом Керри. — Я должен идти! — брякнул Слава, развернулся к выходу, потом вернулся обратно, снова пожал Платону руку (на этот раз нормально), а потом уже выскочил из кабинета. На выходе ему встретился секретарь Платона со стаканом чая в руке. Он выдернул из его рук стакан, залпом выпил его содержимое несмотря на то, что оно было горячим, почувствовал присутствие другого напитка, добавленного, чтобы успокоить его, и вручил пустой стакан Варлахину. Секретарь Платона был озадачен не меньше своего начальника. Слава сбежал по лестнице (он не хотел ни единой секунды ждать лифт), выпрыгнул на улицу и плюхнулся в автомобиль с командным «Поехали!». Костя чуть не поперхнулся воздухом. — Босс, три минуты прошло. Вы что же, опять подрались и сбежали? — Почему я должен был с ним драться? — уточнил Слава резче, чем планировал. — Да вы всегда препираетесь, когда видитесь, — пожал плечами водитель и включил зажигание. Слава скрестил руки на груди. — Нет, он всего лишь налил мне чай, — сказал он. «И даже алкоголь добавил, чтобы меня успокоить. Проклятье, он идеален». Его странно заводное настроение беспокоило даже Севу. Он втихаря переписывался то с Платоном, то с Костей и Катей, беспокойно поглядывал на отца и снова писал им. Ни у кого не было мыслей, что с ним случилось. Слава беспокойно ходил по дому, как наркоман в поисках дозы, думал обо всем и ни о чем, потом вытащил книгу (он даже забыл о ней, но Сева наткнулся на нее, когда пытался достать сказки, тогда Слава спрятал ее на самую верхнюю полку и позабыл о ней снова), которую шутки ради подарил ему Платон на Новый год, и вот он совершенно на полном серьезе взял ее в руки, направился в свою комнату, где закрылся на замок и вполне решительно открыл первую страницу, и даже не закрыл ее, а пошел гораздо дальше. На удивление в ней было много текста, в котором были даны советы и рекомендации. Слава и сам поверить не мог, что читает и мотает сведения на ус. Что он, собственно, делает? Картинки в книге тоже были, благо больше схематичные, без половой принадлежности, и Славу удивило, что в сексе между мужчинами, оказывается, есть где развернуться. После произнесения этой мысли, он с шумом захлопнул книжонку и повернулся на бок, чтобы не видеть ее. Дальше было больше. Ни с того ни сего он записался на йогу. Вот так просто взял и записался. Он где-то слышал, что йога помогает найти баланс души и тела, а также очистить мысли там, чакры и все в этом духе. Может и ему йога поможет понять, что делается с его головой. Притом первое занятие было бесплатным, ознакомительным, и ничему не обязывало. Ну и пошел Слава в свой выходной на йогу. Поразило его не то, что он был единственным мужчиной на занятии, не считая тренера, а то, что после йоги ему не то чтобы думать, ему жить не хотелось. После первой же позы он получил прострел в пояснице и просто лег щекой на коврик и не хотел подниматься до второго пришествия Христа. Видя это, инструктор ничего лучше не придумал, кроме как выставить его в самом благоприятном свете: он просто поставил Славу перед всеми и показывал на нем, как вставать в позу. Можно было не говорить, что Слава не хотел возвращаться туда после первого занятия, но, отчего-то вернулся и продолжил. К четвертому занятию даже мог сделать такие вещи, которые от себя же не ожидал, но то, что жить ему все-таки после занятий не хотелось — это оставалось неизменным, да и не думалось ему после занятий — тоже факт. Думалось ему после них уже дома, стоя под душем. А однажды он настолько призадумался, что стал искать не что-нибудь, а восьмое чудо света под названием «простата». То, что он делал, не оставляло никаких сомнений, что Слава не в своем уме. Он болен. Точно болен. И болезнь зовут «Платон». Он даже призадумался над словами сына, что счастливым его может сделать только мужчина, который на него похож. А может сынок оказался прав? Может быть, действительно то, что они с Платоном вот так встретились было нормальным? Может он просто «его человек», и этим можно все объяснить? «Он добрый, открытый человек», — сказал ему Артур. «Дядя Платон заботливый, а еще очень красивый, правда, папа?» — спросил у него Сева. «Платон Александрович очень обстоятельный человек, надёжный», — сказал ему Варлахин на съезде строительной сферы. «Он действительно такой», — только и мог согласиться Слава, вспоминая и то, как он спас его мальчику жизнь, и то, как переживал за него, и даже то, как беспокоился о нем самом, выражая свое беспокойство через шутки. Он действительно был таковым. И он любил мужчин. И ему нравился Слава. «Так может и черт с этим? — подумал Слава, и, как только эта мысль пронеслась у него в голове, ему стало легко и свободно. — Может это и не настолько важно, чтобы заморачиваться и забивать голову? Может быть я и не настолько против? Или я тоже хочу?..» Если уж на то пошло, отчаянным гомофобом он не был и против геев ничего не имел. Он срывался лишь на Платоне, да и то потому, что хотел его от себя отвадить, не более того. Но сейчас это было не так уж и важно. Наверное, он мог бы попробовать. «Попробовать что? Быть с ним? Смеешься что ли? Как ты себе это представляешь? Вместе жить, проводить вечера, ужиная втроем, на выходных выбираясь отдохнуть, а ночью, пока ребенок не видит, трахаться до умопомрачения, как те фигуры из его книжки? Так ты себе это представляешь?» «Ну да, наверное, так. А что, неплохо. Да и я мог бы с ним попробовать. Ну, то есть, Платон действительно красивый. А, черт, не смущай меня! Почему я должен перед тобой отчитываться?» «Потому что ты не понимаешь, что происходит. Тебя мурыжит как пубертатного подростка. Ты вообще сможешь делать так, как те, что в книжке? Ты хоть представляешь себя на их месте? Одно дело в ду́ше с задницей играть, другое дело реальность. Сможешь выдержать мужское прикосновение? Это ведь не просто рукопожатие. Хотя… Знаешь, ты так течешь от его рукопожатий, что я даже не знаю…» «Боже, заткнись, а? Мне и самому неловко, а тут ты начинаешь». «Вот видишь, тебе неловко!» «Неловко не поэтому, а потому что, ну, хочу дотронуться до него». «…Ладно, как хочешь, тебе решать. И что собираешься предпринять?» Слава задумался. Он считал женскую мудрость «поцелуй расскажет о мужчине все, что угодно» не лишенной смысла. Если уж женщинам поцелуй что-то да рассказывал, то может и ему чего-то шепнет на ухо. Слава пришел к Платону в субботу в гости под предлогом, что Сева сейчас находится в секции по тхэквондо, что, в принципе, было правдой, и что ему отсюда ближе забрать ребенка, что, в принципе, тоже не совсем ложь. Платон был гостеприимным хозяином, намного гостеприимнее, чем Слава в их первые месяцы общения. Он налил гостю чудесный кофе, сваренной в кофемашине, которая стоит, наверное, как несколько жигулей. Включил кондиционер, чтобы было не жарко, а просто комфортно. Запустил посудомоечную машину, чтобы не отвлекаться, ведь гость пришел. Да, в этом они со Славой отличались. Он до сих пор не приобрел себе эти блага цивилизации, потому что думал более приземленно. Ему нравилось хозяйничать на кухне с минимальным количеством техники. Нравилось открывать окна, чем включать кондиционер. Платон был гораздо технологичнее, чем он, но тоже в некоторых аспектах сохранял консерватизм. Например, делал ему чай из трав, которые собрал сам. «Самый вкусный чай заваривает только он. Только в его исполнении и можно пить», — заявил его однофамилец Саша Давыдов, и Славе оставалось только согласиться. — С тобой сейчас все нормально? — спросил Платон, когда они сели в гостиной. Здесь тоже технологии шли вперед со временем, все было по последней моде. А еще Слава заметил несколько игрушек на стенке. Сева специально принес сюда несколько своих игрушек, когда заходил к Платону после тренировок, или приходил к нему в гости просто так. Сначала Слава не сильно это одобрял. Но Платон сам упросил его дать добро Севе, чтобы тот мог навещать его, когда ему захочется. Слава после недолгих уговоров согласился, лишь бы только Сева не слишком докучал Платону. — Ты вел себя немного странно, — продолжил он. — Сева писал мне. Я даже сначала не поверил, думал, преувеличивает, но потом увидел каким ты был взвинченным в моем кабинете. Сейчас все нормально? — Был повод для паники, но сейчас все нормально, — заверил его Слава. — Хорошо. Береги себя и не давай повода Севе за тебя переживать. «То как он беспокоится о Севе, то, каким голосом он это говорит, как говорит мне: «Береги себя»… Боже, я влюблен в него». Слава отвернулся, чтобы не начать лыбиться, как идиот, и тут он увидел шахматы. В его голове поселилась замечательная идея, веский предлог, чтобы начать. Слава улыбнулся, вспомнив, что у них так и не получилась сыграть партию. Он предложил эту чудную идею Платону и тот согласился. — Хорошо. — Платон кинул монетку. Славе выпало ходить черными. Он сделал вид, что расстроился, на самом же деле ему было на руку. Белые ходят первыми и есть небольшое преимущество в плане построения тактики игры. — Давай сделаем твой проигрыш пикантней, — Слава должен был играть так, чтобы Платон не догадался о поддавках с его стороны. — Если я проиграю, то ты можешь сделать что-нибудь… А-а, — артистично потянул Слава, будто его только что посетила прекрасная идея. — Если проиграю — поцелуешь меня. «Как я и говорил, дайте мне повод. Я же не могу в открытую сказать «а давай целоваться». Платон, державший белые фигурки у себя в руках, от неожиданного предложения Славы, уронил их на пол. — Ты серьезно? — Нет, блин, у меня чувство юмора такое. Я говорил, что играю в шахматы намного лучше тебя, и как бы ты ни старался — все равно не выиграешь и приз свой не получишь. Это, так сказать, моя попытка вновь оставить тебя с носом. Платон хищно улыбнулся. За последние два месяца он ни разу не позволил себе хоть как-то намекнуть, что у него есть чувства к Славе, но после такого щедрого предложения тайник, в который он все спрятал, вновь открылся. Слава видел, как жилка на его шее забилась сильнее. Это предложение явно пришлось Платону по душе. — Берегись, Давыдов, я не кину эту возможность на ветер. По мнению Славы, Платон играл отвратительно, и здесь было два варианта: либо своим предложением он настолько взволновал Уварова, что тот не мог сосредоточиться на игре, либо он ни хрена играть не умел и просто кичился своими мнимыми достижениями. Он делал очень корявые ходы, что позволяло Давыдову выиграть, посему Слава пытался выкрутиться так, чтобы выиграл все-таки оппонент. Когда Платон поставил шах и мат, до Славы дошло, что тот специально сделал так, чтобы игра закончилась быстрее, потому что он разгадал тактику Давыдова. И когда до него это дошло, Платон уже приподнялся со своего места, склонился над доской и потянулся к Давыдову, чтобы забрать свой приз. «А я его недооценил», — подумал Слава. Он был не готов к такому стремительному шагу, он даже морально не подготовился. Ему нужна была пара секунд времени, чтобы подготовиться. Всего пара секунд. Глаза Славы упали на игрушечный пистолетик, который Сева оставил здесь. «Спасибо, сынок!» — мысленно поблагодарил Слава ребенка не только за пистолет, но и за то, что привел Платона тогда, в октябре, в его кабинет. Нацелив пистолетик на Платона, Слава нажал на курок. — Ах ты масяська! — Платон завис на несколько секунд, прижимая ладонь к подбитому местечку между веком и бровью, и этих секунд хватило Славе для того, чтобы настроиться. Все-таки с мужчинами до этого момента он никогда не целовался. Не выходя из оцепенения, с одним закрытым глазом, к которому потом присоединился и второй, Платон почувствовал прикосновение чужих ладоней к лицу и неровное дыхание. Он хотел что-то сказать, может свел бы эту ситуацию к шутке, мол не нужно никаких поцелуев, славно сыграли партию, но к его губам решительно прикоснулись. Как оказалось, целоваться — это как езда на велосипеде: полученный когда-то опыт не забывается, стопорится со временем, но не забывается, и Славе хватило нескольких секунд чтобы вспомнить, что нужно делать, чтобы было классно. Однако он практически ничего не делал. Это приз Платона, и пусть он насладится им сполна, а еще Слава хотел в полной мере понять, что чувствует сам. А чувствовал он разное. Ему дико нравилось то, что делал Платон с его ртом. Оба ощутили то, как на них действует этот поцелуй, какое манящее желание спустилось прямо к паху. Ноги Славы налились свинцом, но у него хватило сил подняться. Он обогнул столик с шахматной доской, заставляя Платона встать с места, положил руки на его бедра, побуждая сильнее прижаться к нему, глухо застонав, чувствуя, как что-то твёрдое коснулось его бедра. Давыдов никогда не думал, что такое может с ним произойти, но касание члена было таким интимным, волнующим и неожиданным для него самого, ведь это подтверждало, что Платон хотел его. Ладонью он провел по выпуклости, пытаясь понять, каково ему будет прикоснуться к этой части Платона. Он не испытывал неловкости, лишь любопытство, с которым окунается подросток в порочный мир взрослых. Ласка заставила Платона содрогнуться, утоляя свой голод лишь губами Славы. Большего он не мог себе позволить, пытаясь сохранять разум. Слава изогнулся, подставляя под горячие Уваровские губы свою шею, задавая ему направление. Платону нравилось вести, ведь Слава так стонал от его прикосновений, прикрыв глаза. Запечатанное на долгие годы тело отзывалось на легчайшее прикосновение, такое чувственное тело, девственное — это слово кружило Платону голову, ведь он первый мужчина, которому позволили прикоснуться с такими намерениями. Слава улыбнулся, ощущая в пальцах тепло и мягкость Платоновских волос, а тот, в свою очередь, увидев на его щеке внезапно возникшую ямочку, совсем потерял голову, поцеловал ее, а потом лизнул. Между ними не было никакого напряжения, лишь взаимное желание чувствовать друг друга. Слава был полностью расслаблен, вверяя себя Платону, его жадным рукам и губам, в чьих фантазиях Слава столь много был обласкан. Всё было так, как нужно, будто так оно и должно было быть всегда. Они настолько подходили друг другу физически, это вселяло в Платона уверенность, что Славе после этого точно не захочется возвращаться привычную в шкуру «отца-одиночки». Уж Платон-то постарается, чтобы этого не произошло. Слава чувствовал себя эдакой змеей, плавно проделывающий свой путь через простирающуюся саванну в поисках источника, утоляющего жажду. Он скользил руками по спине мужчины, держась за ткань рубашки в особо опасные моменты, когда Платон слегка прикусывал зубами кожу над ключицей. Уваров немного отодвинул край ворота, спустился ниже, коснувшись языком впадинки между ключицами. Славе не хватало того, что есть сейчас, но его тело готово было кончить от прикосновения Платона — если бы тот дотронулся кончиком пальца до его члена, Слава спустил бы в сию же секунду. Жизнь «монаха» отразилась на его теле: стоило его подтолкнуть и напомнить о радостях плотской жизни, как оно вспомнило, что такое удовольствие, и теперь требовало удовлетворить его за все годы пренебрежения. Сладкая истома и удовлетворение разлились по телу, когда Слава все же удостоверился, что Платон — тот, кто ему нужен. Эх, женская мудрость была гениальной. Платон слегка дотронулся до груди Славы через ткань одежды чувствуя, как в пальцы ему отчаянно бьется чужое сердце. Слава сильнее сжал ткань на спине Платона, того гляди разорвал бы, если… I can't get next to you Get next to you I just can't get next to you… Мелодия, раздававшаяся из динамика давыдовского телефона вернула мужчин с небес на землю. Тяжело дыша, Платон, трясущимися от возбуждения руками, потянулся к заднему карману брюк Давыдова, ненароком скользнув по его заднице, не упуская шанса ее потрогать, и, нарочито медленно, вытащил телефон, протягивая его еле стоявшему на ногах мужчине. Несмотря на то, что Платон был разочарован, он все же улыбался, потому что догадывался, кто звонил Славе. — Привет, сын. — Уваров таки угадал. — Что? Так быстро? Стой там, я сейчас за тобой приду. Слава положил мобильник обратно в задний карман и посмотрел на Платона. Их обоих неплохо потряхивало. — С каких пор?.. — начал было Платон, но Слава покачал головой. Не имело значения с каких пор это началось у Давыдова, и знает ли он сам, когда это случилось. Сейчас был не просто порыв. Это было начало. Слава принял его. Выйдя за порог квартиры, Слава обернулся к Платону. В его глазах не было ни капли сомнения, только похоть. Оголодавший, он почти потерял разум, и, если бы Платон проявил чуть больше настойчивости, Слава бы ни секунды не сомневаясь раздвинул ноги и в ту же секунду отдался бы ему, выкрикивая опьяняюще-вульгарное «ещё». Такое должно было напугать его, но Давыдову наоборот хотелось броситься с разбега в этот омут и не выныривать оттуда никогда. Платон положил пальцы на то место на шее, где бешено бился пульс. Эта страсть чуть не поглотила их обоих. Зрачки Давыдова были расширены, глаза казались черными. Платон притянул его к себе, легчайшими прикосновениями, словно бабочка, перелетающая с цветка на цветок, касался губ Славы, даже не пытаясь поцеловать его по-настоящему. — Слава. — Голос Платона был низким и хриплым. И как же давно хотелось назвать Давыдова по имени. Давыдов прикрыл глаза, его тело тянулось за собственным именем, которое продолжал нашептывать в его губы Платон. Не целуясь, но стоя настолько близко, что можно было почувствовать на коже его горячее дыхание, Слава желал большего. Но Платон мыслил здраво за них двоих, спуская Давыдова на землю. — Сева ждет. Да, его ждал сын, которому он был благодарен за всё то, что он сделал во имя любви к своему отцу. Нужно было возвращаться. Давыдов отстранился и, не говоря ни слова, протянул Платону руку для рукопожатия. Он хмыкнул, улыбнулся, но все-таки пожал ее, задерживая чуть дольше положенного. Слава первым отстранился и начал быстро спускаться по лестнице, не оглядываясь. Когда Платон закрыл за гостем дверь, он на секунду прислонил голову к холодному железному косяку, смеясь как последний идиот. — Варлахин, ты выбил себе повышенную премию. Мужчина понятия не имел как, но то, что Слава его — он не сомневался. Он не собирался рыться в голове Давыдова, думая, а как же так получилось, что он переметнулся. Это его совершенно не интересовало. Он думал лишь о том, что все было не зря. Все, что они задумали с Севой и его командой вышло как нельзя лучше. Платон до сих пор смутно понимал, как ему удалось влюбить в себя Давыдова, этого жутко принципиального человека, который сказал ему, что ничего у него не выйдет. А эти шахматы. Уже с первого мгновения, как началась игра, Платон понял, что Слава поддается. Он еще удивлялся, зачем Слава намеренно это делал, ведь сам сказал, что хочет выиграть. Язва Давыдов оказался очень страстным папашей. Платон ухмыльнулся, вспоминая его наглый язык, который столько гадостей сказал ему за все два года их знакомства, а в частности — за последние пять месяцев. Сколько гадости сказал за все время и столько приятного сделал за минуту. Останавливаться на полпути для Платона — не вариант, и, насколько он знал Славу, тот тоже не отступится и пойдет до конца. Должен же он стопроцентно влиться в семью Давыдова, так сказать, закрепить отношения. К несчастью для Платона, встретились мужчины лишь через две недели: у обоих были срочные заказы, которые начали поступать к концу марта. Компании сходили с ума, люди тоже: у Платона от того, что клиентов много, а он один; у Славы — потому что клиент один, Колесников, сука, и он один, а удовлетворять его клиентские запросы становилось все труднее. Напряженная работа делала «отцов» нервными и раздражительными, и когда они снова встретились, напряжение достигло своего апогея, а тело требовало разрядки. Входя в дом, Платон впервые не обрадовался тому, что пришел вовремя: Сева был еще дома. И почему-то именно в этот момент мальчишка не захотел идти гулять. Слава умоляющими глазами уставился на Костю, которого он попросил погулять с Севой, пока он и Платон занимаются ведением переговоров. Прекрасно понимая что подразумевается под «ведением переговоров» водителю захотелось поартачиться на пару с Севой. А Славе захотелось пригрозить Косте увольнением. — Костя, идите, погуляйте на улице. Там хорошая погода. — Босс, на улице повсюду ляськи-масяськи валяются, идет дождь со снегом. Лучше мы тут посидим. — Бронислав Андреевич прав, Константин Иванович, почему бы вам не подышать чистым воздухом, чем сидеть здесь, в таком душном помещении? — Да, Платон Александрович, здесь о-очень душно. «И ведь все понимает, садист несчастный!» — Славе хотелось выть от отчаяния. — Я хочу трахтибидох, — Давыдов чуть не плакал, припадая к плечу Уварова. Пришлось мужчинам вынести страшные два часа отчаянных испытаний: нескончаемые серии «Лунтика», приправленные «Клубом Винкс». Слава пытался припомнить, когда он успел накупить эти кошмарные диски. Единственное, что удовлетворяло «пап», что Костя не ожидал такого диссонанса как Деда Шера и Баба Капа и вся вытекающая отсюда шайка-лейка. Выросший в обнимку с «Ну, погоди!» Костя был не подготовлен к фиолетовому нечту с пятнышками на пузе. Поэтому к концу энной серии Костя сказал ребенку, что отец прав и надо бы сходить погулять. — Костя, ты же сам сказал, что погода на улице плохая. Водитель наклонился к мальчику и зашептал на ухо: — Твои папы хотят поцеловаться, а мы им мешаем. «Благо Сева пока еще не знает, что поцелуями такие дела обычно редко заканчиваются», — подумал водитель. Мальчик укоризненно на него посмотрел. — Костя, ну почему ты мне сразу ничего не сказал? А я понять не мог, почему у дяди Платона и папы такие больные лица. Я подумал, что они подхватили простуду. — Ну, — усмехнулся Костя, помогая ребенку одеться в верхнюю одежду, — они действительно подхватили простуду, но совсем другую, взрослую, любовью зовется. Идем, Совёнок, покатаю тебя на качелях. Малыш, а ты давно смотришь такие кошмарные мультики? — Только когда у меня депрессия, — ответил ребенок, выходя с Костей из дома. Слава подошел к окну, ожидая, когда водитель с мальчиком выйдут на улицу, чтобы избежать всяких эксцессов типа «они стоят голые, и тут ребенку приспичило пописать». Сева, конечно, хотел, чтобы они стали семьей, но он вряд ли поймет, что его папы делают голыми, а объяснять это сыну Слава пока не собирался. Он однажды уже пытался это сделать и выставил Костю не-мужчиной. Увидев знакомые фигуры, идущие на детскую площадку, Слава вздохнул с облегчением. Он почувствовал на боках руки Платона, а на макушке — его горячее дыхание. Слава прикрыл глаза. Странные, давно забытые ощущения того, что ты кому-то нужен, кроме собственного сына. По шее вниз от дыхания Платона у него забегали мурашки. У него шесть лет не было отношений, да и времени на них тоже не было: учеба, ребенок, работа, постоянный недосып, стресс. Самое большее, на что мог рассчитывать Слава — это сон. Настоящий глубокий сон, да и тот имел обыкновение не приходить, и тогда Давыдов вызывал его искусственным путем. Необходимости в сексе Слава тоже не испытывал уже очень давно. Да какой там секс, он не помнил, когда он дрочил в последний раз (исключая последние несколько недель, там уже было, да). А утренние стояки? Были ли они? Когда тебе нет до этого дела, некоторые вещи уходят на второй план и вовсе исчезают, появляясь лишь тогда, когда о них напомнят. Вот как ему напомнил Платон. Слава развернулся в объятьях Платона и прикоснулся к его губам. «Хватит ему ждать, — подумал Слава. — Пять месяцев ждал, да и я больше не могу». Целуясь, мужчины доползли до гостиной. Лихорадочно стаскивая со Славы брюки, Платон толкнул его на диван. — Слав, ты точно уверен? — Платон с трудом оторвался от губ Давыдова и внимательно посмотрел ему в глаза. Они выражали полную готовность, но спросить все же стоило. — Ты обалдел?! — Слава без лишних слов расстегнул молнию на джинсах Платона. — Я смотрю, ты подготовился: в марте в нижнем белье слишком жарко, да? — Подожди. — Платон убрал вездесущие пальцы Славы и опустил их. — У тебя ведь в первый раз. Будет больно. Давыдов со всей дури влепил Платону в челюсть. Его лицо пошло пятнами. — За что?! — прихерел Платон, потирая несчастную челюсть. — Ты, блин, не включай долбоёба, Уваров. Я хочу секса. Ты хочешь секса. Так что давай, — Слава повернулся задом к Платону, вставая во всеми любимую позу «раки на задворках» и, чтобы уж совсем убедить своего партнера, повилял пятой точкой. — Трахай, — сказал, как команду дал. Платон рассердился. «Этот придурок не понимает всей серьезности?» — Давыдов, ты — анальный девственник. Давай хотя бы начнем с элементарного: нет смазки, презервативов. Можно, конечно, слюной, но в первый раз… Слава повернул к нему голову, начиная потихонечку звереть. — Держи свои слюни подальше от моей задницы. Я холил и лелеял ее и теперь рассчитываю, по меньшей мере, на королевский сервис. А ты, Уваров — куриная слепота. Рядом с диваном, в коробке, она даже голубая, и нет, предупреждая твой вопрос, коробку мне просто всучили в магазине без права выбора цвета. Ты думаешь, я совсем ни гу-гу? — Неужто почитал мою книгу? — фыркнул Платон, осматривая содержимое коробки. А Слава действительно подготовился. — Она оказалась познавательной, — признался Слава, чувствуя, что жопе становится чуточку не комильфо от охватившей ее прохлады. — Вспомнил о ней, когда Сева залез в шкаф взять книгу сказок. Я сделал себе пару пометок на полях… Итак, Уваров, ты трахать меня будешь или нет? Я понимаю, что ты можешь еще подождать — сам говорил, что можешь, но я ждать больше не хочу. — Слава… — Ну какой же ты все-таки дебила кусок! — Слава побился головой об обивку дивана, поражаясь ненужной в данный момент щепетильности Платона. — Ты думаешь, чем я занимался эти две недели, м? Я, блядь, готовился. Не каждый день собираешься подставлять свою жопу мужику. Я книгу твою прошуршал вдоль и поперек, и теперь хочу такого крутого секса, который там описан. Я не понял, ты что, больше меня не хочешь что ли и поэтому ломаешься? — Хочу, но… — Так, Уваров, вот не говори мне, что я зря себя истязал! Я что, зря жопу ромашкой омывал, как святой водой?! Зря на йогу ходил, растяжки делал, приводя в порядок свое одеревенелое тело?! А ты знаешь, какой там инструктор? Он так кошмарил меня, что я, блядь, целую неделю ни сесть, ни лечь, ни встать не мог! Зря себя растягивал?! Пальцами! Ты понимаешь? Паль-ца-ми. — Слава все распалялся, а Платон еле держался, чтобы не засмеяться. — Королевского сервиса сегодня не будет — времени в обрез, — с сожалением заявил он, прикасаясь к спине Давыдова. — Ну, тут уж ничего не поделаешь, — послышалось Славино бурчание, когда он вновь уткнулся лицом в обивку дивана, но, подумав, что Уваров его не услышал, слегка повернул голову и решительно взглянул на него. — Платон, я зол, устал, и, я и вправду не могу больше ждать. Хочу тебя… «Когда этот ублюдок, называющий меня не иначе как «долбоёб Уваров», стал таким до одури сексуальным?!» Рука Платона медленно спустилась по спине Славы, он касался его кожи подушечками холодных пальцев, заставляя Давыдова содрогнуться. Спускаясь ниже, указательным пальцем прошелся по линии ягодиц. Такое легкое касание вызвано стон Давыдова. Его тело действительно было сверхвозбудимым и чувствительным, откликающееся на малейшее прикосновение. Платон раздвинул ягодицы и задорно провел языком по его анусу, чуть надавливая на него, кончиком войдя внутрь, а потом дразнящее выписал знак бесконечности. Давыдова заколотило от невиданного доселе ощущения. Где-то внизу живота приятно закололо. «От моих пальцев вообще не было таких ощущений», — где-то на задворках пронеслось у него в голове. — А ты чего замолчал, соловей? — услышал Слава насмешливый голос Платона, колдовавшего над его задом. — Уваров! — простонал Давыдов, чувствуя, как Платоновский язык выписывает немыслимые круги на его кольце. — Ты знаешь, что во время… секса люди… да-а… не разговаривают! — На последнем слове Слава дернулся назад, позволяя языку чуть глубже проникнуть в него. — Я ломаю стереотип, что во время секса не разговаривают, — ответил Платон, проползая и ложась под Славу так, чтобы был открыт выход к его члену и принялся его сосать. Уваров слегка оттянул головку члена и нежно лаская его губами, а горячими руками ласкал его яички, перемещая пальцы на внутреннюю сторону бедер. От прикосновения пальцев к эрогенной зоне Слава вцепился ногтями в обивку дивана. Он почувствовал язык Платона на линии, разделяющей его яички, и тихо охнул от давно забытого ощущения физического наслаждения. Невыносимо было это терпеть. Он не хотел тратить время на прелюдию (хотя было безумно приятно). Ему хотелось, чтобы Платон жестко его оттрахал. Давыдов нуждался в этом, этого хотело его тело. — Ты чего там стонешь? — усмехнулся Платон, вылизывая их и не забывая про член из которого уже порядочно сочилась смазка. — Уваров… почему ты не мо-о-жешь заткнуться?.. Я думал, что ты из тех людей, кото-о-о-рые шепчут всякие грязные словечки во время секса. Они хотя бы были бы к месту… — А мне нравится твой голос, — будничным тоном продолжил Платон, будто разговаривал со Славой о погоде или покупке листьев салата на овощном рынке. — Я могу и такие словечки шептать, аки старый извращенец, если тебя такое возбуждает. Хм, а что с твоим яйцом? — поинтересовался он, когда оно сжалось. — Переехало в колбасный отдел! — рявкнул Давыдов. — Эх, а кто-то бил себя кулаком в грудь и говорил, что он не гей, — напомнил Уваров, проползая выше и целуя грудь Давыдова, лаская языком твердые соски, не забывая оставить на них метку зубами — знак того, что «я был здесь». — Я и не гей, — ответил Слава. Платон отстранился от него, тогда Давыдов подтянул его к себе, чтобы их лица оказались на одном уровне. Платон был озадачен. — Я твой, Уваров. — Слава с большим удовольствием опустился на Платона, чувствуя на своем животе его эрегированный член. Платон попытался поцеловать его, но тот ловко отстранился. — Если хочешь прелюдий, тогда давай-ка посмотрим, что я выучил из главы про минет… — Позже, — бесцеремонно прервал его Уваров, выбираясь из-под напряженного тела, достал смазку из коробки и надел на член презерватив. — Не пропадать же ромашке, вон, у тебя колом стоит. Да и Костя с Севой скоро вернутся. Оставим прелюдии до следующего раза. — Вот так бы сразу, Платон, — Слава расслабил мышцы, вспоминая садистские занятия по йоге, которые, как он надеялся, не прошли для него даром, и позволил пальцам Уварова проникнуть в него. Платон делал все медленно, методично, смакуя удовольствие и в то же время стараясь, чтобы Славе было не очень больно, потому что заботиться о том, кто снизу было его основной задачей, а так как у Славы это в первый раз, все должно было пройти менее болезненно для последнего. — А ты хорошо себя подготовил. — Платон без особого труда ввел внутрь два пальца. — Ты делал это пальцами или вставлял в себя что-то еще из того, что лежит в твоей чудо коробке? — Только… пальцы, — простонал Слава, вспоминая моменты этого действа в ду́ше. Он делал это каждый день, все две недели. И если обычные люди, приходящие домой после работы, смотрят телевизор, наслаждаются ужином и довольные идут спать, то Слава приходил домой, уединялся в душе и ковырялся в своей заднице. Однажды его за этим делом запалил Сева, когда Давыдов-старший, уставший и злой, забыл закрыть дверь в ванную комнату. Сын так и не смог понять, что его отец искал в попе, кроме какашек. Слава не стал объяснять, что искал восьмое чудо света под названием «простата». — И нашел ее?.. Вот это место… — Сопровождая свои слова действиями, Платон дотронулся до этого самого «восьмого чуда». Слава весь сжался — так ему было хорошо. — Да! — выдохнул он. — Но… я не кончил… Хотел, чтобы ты сделал это… Влажное тело, содрогающееся в конвульсиях от подступающего наслаждения, тяжелое дыхание и хриплый шепот Давыдова распаляли Платона. Он и представить себе не мог насколько Давыдов страстный, дико сексуален и откровенен в постели. Этот мужчина был находкой для такого человека как Уваров. С их темпераментом мужчин ждали долгие, горячие ночи на влажных простынях. — Кстати, — Платон решил вернуться к их задушевной беседе, — скажи инструктору спасибо. Тренировки не прошли даром. — Он уже представил как в следующий раз они будут трахаться лицом к лицу, как Давыдов сцепит ноги за его спиной, как запустит пальцы в его волосы, а голос будет срываться на подступах к разрядке — Ты представить себе не можешь, как этот козел меня достал за две недели! — пожаловался Слава, привыкая к задушевной беседе во время секса. Удивительно, но это не отвлекало его от процесса, скорее даже наоборот, заводило. Они были какой-то неправильной парочкой извращенцев. — Представляю и вижу, что не зря доставал. Хм, твой член стал еще тверже. Тебя что, заводят разговоры об инструкторе по йоге? — Ты дебил или как? Сам около моей простаты шаришься, а потом еще спрашиваешь почему член колом стоит! — Какой ты серьезный. Расслабься, — прошептал Платон, лаская пальцами анус Давыдова, скользя внутри и пытаясь достать до особого местечка, а также не забывая расточать поцелуи его спине, оставляя алые засосы. — Это самый ахуительно странный секс в моей жизни, — пробормотал Слава, опуская голову вниз и видя ноги Платона, и свои — пальцы вжались в обивку дивана, дрожа. — Почему? — Уваров вытащил пальцы, смазал надетый на член презерватив и медленно начал входить в Давыдова. Слава закрыл глаза. Дыхание стало прерывистым. Сердце забилось с бешеной скоростью. — Хотя бы потому… что я раньше ни с кем не разговаривал… во время секса. — Привыкай, я очень разговорчивый. А то, что тебя имеет мужчина не очень странно? — Я бы сказал это весьма… любопытно. Платон медленно вошел в Давыдова до упора и подождал, пока тот не привыкнет к дискомфорту. — Ты там как? — Как на Марсе, блин! Трахай давай, не останавливайся. Платон так и поступил. Он двигался в быстром темпе, делая резкие толчки, зная, что сейчас Славе в любом случае будет больно, как бы он ни старался быть нежнее, а он очень старался быть таковым. — Я же не стеклянный, Платон, — подбодрил Слава, вцепившись в его бедро пальцами, направляя на себя. — Наращивай темп. И тут их прорвало. И искры полетели из глаз. И крики такие, что соседи, наверное, позвонили в полицию. И стоны, вперемешку с матом. Тут уж «ляськами-масяськами» не обошлось из-за недостатка в «ляськах» нужной экспрессивности. Расслабиться после секса не получилось, Славе пришло смс от Кости. «Мы поднимаемся». — Блядь, а у самых дверей он написать не мог?! — разозлился Слава. Он, конечно, знал, на что идет, и что перепих будет быстрым, дабы удовлетворить их желание, не более того. Что насладиться друг другом как следует у них не будет времени, но не ожидал, что его будет так катастрофически мало. Платон быстренько оделся, спрятал чудо-коробку за диван и убрал следы их занятия «трахтибидохом», пока Слава, морщась, надевал одежду. Несмотря на всю подготовку, его задница все-таки не была готова к такому заезду. Однако Слава был удовлетворен. Он украдкой посмотрел на Платона, и по его лицу было видно, что он сожалеет о том, что был несдержан, и Славе хотелось сказать, чтобы он не заморачивался над этим, потому что ему понравилось. «Он так переживает из-за этого. Хех, Сева был прав, он очень заботливый». — Ты в порядке? — спросил Платон, заметив, с какой нежностью смотрит на него Слава. Этот взгляд был несвойственен для него. То есть, Слава мог смотреть так на Севу, но никогда не смотрел так на Платона. Уварову было немного неловко. Он знал Славу совсем другим, теперь же он видел как может на него смотреть Слава. С теплотой, нежностью и… любовью. Он взял его лицо в свои ладони и взглянул в глаза. — Через недельку смогу сесть, — улыбнулся Давыдов. — Я предупреждал, что будет больно. — Платон почувствовал себя виноватым, но он как мог пытался не причинить Славе дискомфорта. — А я-то надеялся, что такой мачомен сотворит волшебство, и у меня будет афигенный секс, которого не было уже шесть лет. — Бронислав покачал головой. — Не оправдал ты моих ожиданий, Уваров… Платон прикусил изнутри щеку, чтобы не засмеяться, но уголок его губ все равно пополз вверх. «Вот ведь язва». Слава как всегда пытался его поддеть, но Платон знал, что ему на это ответить. Уваров резко просунул руку между ног Славы, сжимая его член, и придвинувшись к нему максимально близко, чуть касаясь языком ушной раковины, прошептал: — В следующий раз все будет повеселее, — уверил его Платон. — И оргазм будет двойной. Слава прикрыл на мгновение глаза, пытаясь сдержать вырывавшийся из груди стон. Одно маленькое прикосновение, а уже так невыносимо становилось. Бедное тело, что же ты такое недолюбленное-то, а? Давыдов накрыл рукой ладонь Платона, усиливая давление на свой член и толкнулся вперед, задевая пах Уварова. — Двойной? Тьфу на тебя, ты слишком мелко берешь, — фыркнул Бронислав, подыгрывая ему. — В следующий раз у нас будет вся ночь и иметь тебя буду я. — С удовольствием, — с легкостью согласился Платон, без труда представляя Славу активом, и такая картинка не могла не радовать его. — С тобой приятно иметь дело, Уваров, — промурлыкал Бронислав, буравя взглядом губы мужчины. — Ты еще не знаешь, как приятно будет мне, когда наши компании объединятся, — подмигнул ему Платон. — Я скажу тебе одну очень хорошую фразу: «Закатай губу». — Слава лукаво улыбнулся, давая Платону понять, что объединение компаний — дело тонкое, кропотливое, и согласие Давыдова целиком и полностью зависит от стараний Уварова. Слава погрузил пальцы в волосы Платона, не сводя глаз с его губ. Уваров намек понял сразу, и изводить Давыдова не стал, хотя стоило, посему прижал его к себе и поцеловал. — Наконец-то! — услышали они радостный возглас. Мужчины с улыбками прервали поцелуй и посмотрели на ворвавшегося в гостиную Севу. Щеки его были красные от пребывания на улице, а глаза сияли от восторга. — Теперь мы семья? — с надеждой спросил мальчик, заглядывая сначала в голубые, а затем в янтарные глаза мужчин. Те переглянулись и, подняв мальчика, зажали его между телами и поцеловали: один в правый висок, другой в левый. — Да, малыш, — ответил Слава, усмехаясь. — У Платона теперь есть муж. — Скорее, это я — муж, — поправил его Платон. — Но это не имеет значения. — Следующий раз покажет, — подмигнул ему Слава. «Я знал, что так и будет! — улыбнулся мальчик и закрыл глаза. — Теперь у меня есть папы».***
— Как я выгляжу? — спросил Слава у своего мужчины, поправляя ежесекундно свой лучший костюм. Платон скептически на него посмотрел. — Я говорил это пять минут назад — ты грандиозно выглядишь. Платон взял Славу за руку, вселяя ему некоторое подобие уверенности. — Я никогда не был на школьном собрании сына. И я, по-твоему, хороший отец после этого? Уваров закатил глаза. Сейчас Слава напоминал ему истеричную наседку, которая возится вокруг своих цыплят. Один «цыпленок» по имени Сева шел чуть впереди, чтобы родители могли поговорить без него. Мальчик считал, что его папы до сих пор стесняются. — Я тоже не был на школьном собрании сына, — заявил Платон, прищуриваясь на ярком апрельском солнце. Он наконец-таки заметил школу Севы. — Для нас это первое боевое крещение. — Мне точно идет этот костюм, Платон? Платон остановился и повернулся к мужчине. — Слав, костюм не просто идет — он едет. А теперь пошли, мы уже опаздываем. — Отпусти мою руку. Мы все-таки в школу идем. — Это сложно, знаешь ли, я же все-таки влюблен, — ответил ему Платон, чем вызвал счастливую улыбку на лице последнего. Так они все же расцепив руки, поднялись по лестнице на третий этаж, где был кабинет 1 «Б» класса. В последний раз поправив свой костюм, Слава посмотрел на сына, который дожидался пап у входа в класс. Он помахал им рукой и улыбнулся. — Пап, отец, идемте скорее, я вас познакомлю с Риткиными родителями. Мужчины переступили порог класса и… ахуели. В классе сидели более десяти пар одного пола: женщины держали за руку женщин, мужчины — мужчин. Традиционные пары тоже были, но их было гораздо меньше, чем нетрадиционных и чувствовали они себя явно не в своей тарелке. Слава заметил Севину подругу Риту. Та сидела в окружении двух симпатичных женщин, которые, судя по всему, являлись друг другу отнюдь не родственницами. — Ляськин-масяськин, — произнес с трудом Слава, с ужасом глядя на класс сына. — Твоюжналево, — промолвил Платон, беря Славу за руку. — Хренеть, правда, папы? — улыбнулся Сева, кажется, не догадываясь, что сказал запретное слово (и сказал-то он его неправильно), которое очень шокировало отцов. Родители мальчика молча переглянулись. Во взглядах обоих ясно читалась одна и та же мысль: «Так вот откуда ветер дует!»
