Breathe with me

If you fly away tonight I want to tell you that I love you I hope that you can hear me I hope that you can feel me If you fly away tonight I want to tell you that I'm sorry That I never told you When we were face to face

Финник стоит перед дверью в больничную палату и впервые в жизни боится открыть ее. Всего лишь нужно подтолкнуть и сделать шаг. Ну же, Одэйр, это просто. Потные ладони обхватывают металлическую ручку, Финник делает глубокий вдох и отворяет скрипящую дверь. Белый цвет окунает в омут тишины, он словно в тумане проходит в пустоту. В следующие секунды крик подобно острой ледяной глыбе пронзает легкие насквозь. Лед тает внутри, его осколки смешиваются с горячей кровью, она резко приливает к голове, и Финник вздрагивает. Сумасшедшая. Потерять разум — страшно. Еще страшнее — видеть перед собою психически больного человека, которого поселил в маленькой, тесной душе, в единственном ее светлом уголке. Сейчас этот уголок стал самым темным. Вспыхнул и умер в собственном огне, а остатки гари рассеялись в каждом закоулке и без того чахлой души. Энни Кресту приковали к кровати, связали смирительной рубашкой, чтобы та не вырвалась, но Одэйру хватает ее выражения лица для того, чтобы еще раз убедиться - лучше не стало. Он готов принять сотню пощечин, тучу предметов, летящих в его сторону с бешеной скоростью, он готов вытерпеть любой удар, лишь бы не чувствовать этот взгляд — безумный, потерянный, жалобный, разрывающий все внутренности в клочья. Новый крик бьет по ушам до глухоты, его просят уйти, но он не двигается с места. Волосы из шелковых локонов превратились в сухую, словно прожженную солому коричевого цвета, тело исхудало, на белой коже ярко видны фиолетовые пятна и красные порезы, но они - лишь легкие царапины по сравнению с тем разрушением, что произошло у нее внутри. Нельзя хранить в себе тепло человека. Оно способно убить, превратившись в адское пламя, похоронить в пепле собственных надежд. Он медленно приближается к койке и садится на стул. Энни сжимается, пытается забиться к стенке, подобно одичалому волчонку. Зелень глаз сверкает от выступивших слез, девушка тихо что-то нашептывает словно молитву, известную только ей. — Энни, ты меня помнишь? - вопрос гулким эхом разносится по палате и бумерангом возвращается обратно, давая насмешливый подзатыльник. «Энни, очнись, очнись, прошу тебя. Скажи, что помнишь ту ночь, скажи, что знаешь, кто я, скажи хоть что-нибудь, Энни!» — мысль жаждет вырваться наружу, но Финник знает, что ответа он не получит. Знание не сглаживает острых углов правды. Финник третий день приходит к ней. И каждый раз пытается успокоить раненного зверя, который забивается в самый угол клетки, со скулом и слабым рычанием отгоняет его от себя. Не Энни. Не его Энни. Доктора не разрешают к ней прикасаться. Финнику так и хочется сомкнуть ее в кольце объятий, зарыться носом в пахнущие снотворным волосы и просить прощения. Долго. Сквозь гордость. Сквозь сжатые до хруста зубы, чтобы не вырвался всхлип. Покачивая словно маленького ребенка вперед-назад, причитать, корить себя за чертовы ошибки, за чертову безответственность, за чертову беспомощность. Только все это бесполезно. Он не возьмет ее за руку, не почувствует ее губ на колючей небритой щеке, не увидит в ее глазах ничего кроме безумия и страха. — Энни, — начинает Финник, а она даже не реагирует. Молча смотрит словно сквозь стену, напрочь забыв о его присутствии. — Энни, — Одэйр чуть повышает голос, но от этого он только предательски дрожит. Ответа нет. — Энни! — он почти кричит. Слезы заполняют горло, отчаяние больно сдавливает шею, перехватывая дыхание. Креста оборачивается и с чуть приоткрытыми губами медленно переводит взор на него. Финник стирает едва выступившие слезы, собирается с духом и произносит: — Пожалуйста, послушай. Она рассеянно моргает. Одэйр цепляет ее взгляд, на несколько мгновений заставив девушку посмотреть ему в глаза. Энни резко вздрагивает, будто бы в голове всплывает какое-то воспоминание. Креста отречено поворачивается лицом к стене, комкая в руках концы рубашки. — Я... Энни, прости меня, — где-то судьба смеется над нелепостью этого предложения. Пустословие, вытащенное из капитолийских драм, завуалированное под знаки вечной любви. Какой пафос. Нынче самые обыкновенные слова звучат как в дешевых сериалах, они заучены на определенном акценте, их прилипли к языку как очередное клише. «Я люблю», «Я обещаю», «Прости меня». Все это звучит не по-настоящему, банально и фальшиво. Но эти слова Финник выдавливает из себя с трудом, стараясь не выпустить наружу ту горечь, что скопилась внутри. Ну и что из этого? Она стала обратно здоровой? Что произошло? А ничего. Ни-че-го. Но Финнику стало от этого чуть легче. Совсем немного. Когтистая лапа, сжимающая сердце, ослабила хватку. Ему хочется еще что-то сказать. Еще одну приторную фразу, сахарную, как ее привыкли вкушать капитолийцы. Любовь - это крик в пустоту*. Она забудет это. Три слова проваляться в чертогах слабого сознания и потеряются там. Энни его не слышит. Энни его не чувствует. Для нее - он призрачная тень, не более. Она с Богом, с воздухом, с собственным сумасшествием, с болью и неизвестностью. Но не с ним. Одэйр встает, направляется к двери, неспособный больше глотать колючую досаду, но тут замечает, как Креста приподнимается и снова что-то шепчет. Финник, не отдавая себе отчета, разворачивается и мягко накрывает руку Кресты через ткань. Уголки ее губ чуть дергаются, Финник замирает в волнении, будто бы не веря, что это правда. Энни склоняет голову, смотрит на пальцы как завороженная, затем разжимает ладонь, желая ближе коснуться его. Одэйру становится тепло. Ее пусть и слегка безумная улыбка будто бы склеивает разорванную душу по кусочкам. Креста поднимает глаза, тянется к нему насколько может, желая казаться ближе. Взгляды встречаются. Мгновение, и Энни начинает истошно вопить, биться в истерике, взрывается, словно искра проносится рядом с пороховой бочкой. Финнику кажется, что внутри что-то трескается подобно стеклу, а затем со звоном раскалывается. Его вытаскивают из палаты, врачи запирают ее изнутри и подключают к Энни какие-то аппараты, трубки. На кардиограмме рисунок становится все менее резким. Ему хочется кричать, кричать подобно Энни, кричать до охрипшего голоса, до потери сознания. Чтобы мысль о том, что он не смог ее уберечь раздробила черепную коробку, въелась в кожу и уничтожила. Снова крик. Снова будто раскаленными клешнями ломают ребра, вспарывая грудную клетку там, где находится сердце. И начинают ковырять, тыкать, давить… Молчание. Долгое, протяженное молчание. Финник сползает по стене на пол, когда видит через стекло отходящих от пациентки врачей. Прямая линия на кардиограмме сопровождается продолжительным гулом.