Breathe with me

Утренний бриз мягким шелком обволакивает комнату, принося с собой едва слышный шелест волн и крик голодных чаек. Легкое дуновение чуть тревожит прозрачные занавески на окнах, они вздымаются и становятся похожими на облака. Солнечные блики играют на рыжих волосах девушки, отчего она сама становится похожей на светило. Луч пробегается по белому как снег холсту, Энни передвигает мольберт, отблеск перепрыгивает на кончик носа, и она щурится. Девушка обмакивает кисть в синюю краску. Кобальтово-синий или сапфировый? Энни нравится изучать новые названия красок. Она с легкостью может различить оттенки, смешать нужные краски, чтобы получить что-то новое. Финник привез из Капитолия небольшой набор для рисования, и теперь в его отсутствие Энни находит себе занятие. Рисовать предметы, натюрморты, пейзажи, людей — скучно. Она любит оттенки. Они настолько разные, некоторые даже странные, необычные. Энни берет холст и придумывает цвет. Вчера ей удалось сделать цвет одуванчика. Девушка видела его лишь однажды, когда был тур победителя. Кажется, то был Одиннадцатый дистрикт. А два дня назад Энни смогла смешать краски так, что получила цвет травы, по которой она любит ходить босиком во время дождя. Оттенки, самые разные, появляются на холсте небольшими пятнышками. Энни рисует каждый день по несколько раз и получает новые и новые цвета. Когда холст полон разноцветных пятен, девушка откладывает его в сторону и берет новый. Лазурный или Васильковый? Сегодня она решилась создать цвет, который любит больше всего. Энни закрывает глаза и пытается вспомнить точный оттенок. Лазурно-синий или ультрамариновый? Энни не замечает, как с кисти капает темно-синяя краска, пачкая белый сарафан. Бирюзовый. Ей нужен бирюзовый. Энни проводит кистью по холсту, оставляя первый след. Затем тянется к белилам и добавляет капельку зеленого. Слишком темный. Еще белого, еще, еще, а теперь зеленого. Не получается. Энни пытается добавить больше воды. На щеках появились голубые мазки и капли краски. Пряди лезут в лицо, поэтому теперь девушка похожа на морское существо. Губы становятся сухими, Энни то и дело их кусает, не желая смириться с неудачей. На холсте уже несколько слоев, а тюбики трех красок почти пусты. Синий. Она же так умело передавала цвет лазури, морской пены, ей даже удалось передать оттенок солнца во время заката. Цвет бирюзы получился, но это не то. Его глаза совсем другого цвета! Дверь распахивается, и в комнату врываются люди в белой форме. Девушка подпрыгивает на месте от неожиданности, кисточка падает на пол, и голубые капли крохотным фонтаном опускаются на паркет. — Я еще не дорисовала, дайте мне дорисовать! Отпустите! — кричит Энни, отбиваясь от чужих сильных рук, и рвется к мольберту, но ее оттаскивают на кухню. Перед глазами все гаснет, когда игла касается предплечья. *** Голова кружится. Хорошо ощутимый запах масла пробивается в ноздри и не дает дышать. — Очнулась. Их трое. Трое палачей, нарушивших покой. Энни отречено смотрит на солдат, следя за тем, что они делают. Один подошел к маленькому столику и начал разглядывать потрепанную книжку с ветхим переплетом. Это ее дневник. Энни шипит, тем самым привлекая к себе внимание Креста привязана к стулу, руки натирает колючая жесткая веревка. Девушка пытается высвободить их, но тщетно. Тело крепко примотали к спинке, связали так туго, что Энни не может и шевельнуться. Лопатки больно упираются в дерево. Нельзя отнимать крылья. Зачем они это сделали? Ее крылья. Ее свобода. — А сегодня я хочу нарисовать его глаза, — громко зачитывает миротворец из дневника, — да ты у нас художница, — солдат подходит к мольберту. Энни рвется, мотает головой, пытается выкрикнуть, чтобы они не трогали ее вещи. Только не картина. Только не ее дневник. Креста держит себя в руках, чтобы не заплакать, а в горле уже чувствуются слезы. — Красиво, — произносит второй миротворец, снимая холст с мольберта, и в следующие секунды ломает об колено канву холста, а затем срывает ткань, комкает ее. Бросает на пол и топчет, смеясь, заливаясь хриплым смехом. Гогот подхватывают остальные сослуживцы. Энни кричит, бьется, лягает ножки стула. Слезы обжигают глаза, капают на испачканное платье. — Ты еще и петь умеешь? Забавно. Теперь понятно, почему Одэйр выбрал тебя. Ты его развлекаешь, поди, получше капитолиек. Миротворец подходит к Энни, чуть нагибается и указательным пальцем касается испачканной щеки, утирая развод краски. Девушка замирает, кожа становится мертвенно бледной, страх сжимает клешнями внутри. Солдат берет ее за подбородок, смотрит прямо в глаза, потом его взгляд перемещается на губы, он желает коснуться их, чтобы почувствовать себя хозяином в этом доме. Его руки пахнут кровью, потом и отдают еще каким-то приторным запахом — капитолийским. Он приближается к ее губам, Энни взвизгивает и кусает его за палец, за что получает хлесткую пощечину. Съеживается, прячет голову, волосы спадают рыжей волной, закрывая лицо. Энни ненавидит красный цвет. Именно такое пятно сейчас появляется на ее щеке. Красный — цвет крови. Миротворец убирает свисающие рыжие пряди и произносит: — Скажешь, что задумали ваши, и как замешан Тринадцатый — отпустим. Энни не понимает о чем речь. Она недоуменно смотрит на солдата и молчит. Перед глазами у нее один цвет. Бирюзовый. Бирюзовая комната, голубые стены, пол, одеяло цвета бирюзы. Может, этот цвет настолько сложен, что передать его может только опытный художник? — Ты еще у нас и актриса. Да, Одэйру повезло. Бирюзовый цвет, Энни. Бирюзовый цвет. Его глаза. Его фамилия? Прозвучала его фамилия? — Финник, — девушка поднимает голову. — А вот это уже другой разговор, — ухмыляется миротворец, — что Вы, мисс Креста, знаете о Тринадцатом? — Я не Вы, я Энни, — тихо произносит девушка. — Ладно, Энни, — миротворца уже начинает это раздражать, — что ты знаешь о Тринадцатом? Девушка улыбается. Наконец-то другим людям, кроме Финника интересны оттенки. — Тринадцатый цвет — это розовый! Я смотрела в таблице. Это как закат. Я вам сейчас его покажу, — Энни было хотела достать холст, где есть пятно розового цвета, такое нежное, почти прозрачное, но руки прочно связаны. — Ты решила поиздеваться над нами?! — вскрикивает миротворец и выхватывает у другого пистолет, — дай сюда! Выстрел. Энни запрокидывает голову и замирает. На белом сарафане щупальцами расползается красное пятно. Энни медленно со скулом сгибается насколько может. Очертания смываются в одну прозрачную пелену. Стуки сердца отдаются в висках, и она слышит голос: — Соляные пули. Они не убивают. Прелесть их не в этом. На мгновение Энни чувствует облегчение. Отпускает. Она делает вдох, и тут внутри будто бы что-то взрывается. — А вот и сама соль. Крик раздается на весь дом. Энни как будто видит, как белые кристаллики разъедают все внутри, попадают в кровь, режут острыми краями плоть, и каждая песчинка вызывает вспышку боли. Будто какой-то хищник мощной лапой с острыми, как сталь, когтями наносит удар прямо в сердце, а потом начинает царапать внутри, точить коготки, чтобы нанести еще не один десяток ударов. Болевой шок ослепляет белой вспышкой. Перед глазами красный цвет. Бирюзовый. А теперь снова красный. *** Энни ненавидит серый цвет. Бетонные стены в подземной камере Капитолия настолько скучны, что девушке так и хочется разрисовать ее разными красками. Кроме красного, потому что на этом «холсте» уже есть пятна этого цвета. Энни надеется, что как только она вернется домой, обязательно покрасит стены в бирюзовый цвет. И Финнику это понравится. Красный и серый — цвета мучений. Бирюзовый никогда не станет тем оттенком, который будет делать больно. Кажется, Энни ошибалась.