Breathe with me

— Я не хочу ранить, она может не выдержать. — Ты хочешь, чтобы она была счастлива? — Да, но… — Так иди к ней. Иди, черт тебя побери. Перестань ломаться. Я жду того дня, когда вместо плача услышу смех, Одэйр. Как бы это по-идиотски не звучало. Мне самой охота биться головой об стену, когда я вижу ее. Иди. *** Энни стоит посреди маленькой белой комнаты. Тусклый свет люминесцентных ламп еле пробивается сквозь щели, пульсирует в такт ударам сердца. Тьма. Удар. Свет. Стук. Изорванная ночнушка краями еле достает до исцарапанных в кровь колен, обвисая неровными клочками, прилипая к еще не зажившим ранам. Стук. Страх. Снова свет. Он будто бы играется, дразнится, словно кто-то тычет в живот ледяными острыми пальцами. Пар от неровного, сбивчивого дыхания поднимается изо рта белым облаком и исчезает, едва касаясь потолка. Холод металлической тонкой нитью пронизывает тело, оставляя внутри вен кристаллики еще не растаявшего льда. — Финник, — сдавленно шепчет Энни, сглотнув комок в горле, она всегда зовет его, когда ей страшно. Креста знает, что он защитит от любой напасти, он согреет, укроет, обнимет и скажет, что все хорошо. Энни делает осторожный шаг, как вдруг что-то громко лязгает, и на пол откуда-то вылетает отрубленная голова. Девушка визжит, пятится назад, в ушах звенит крик, чужой или ее собственный - Энни не знает. Рей. Финник. Кровь. Слова бьют внутри черепной коробки, стучат, грохочут, кажется, вот-вот поползет трещина, и они выбьются наружу. Энни что есть силы прижимает руки к голове, падает на пол и кричит, кричит, кричит… Она пытается заглушить проклятые звуки, но с каждым новым громким возгласом они бьют все сильнее, больнее, резче. Вдруг стены начинают сжиматься, Креста вскакивает и принимается метаться по комнате, пытаясь остановить движение. Еще немного, и стена задавит, сплющит, оставив от Энни лишь крошки, лишь воспоминания о ней, лишь раздробленный порошок костей, лишь кровавые капли на белых стенах. Последний крик. Воздух. Энни вскакивает с кровати, глотая заполнившие горло слезы, зажмуривается, чтобы выжать соленые капли, скопившиеся в уголках глаз, до конца и посмотреть на спасительную и в то же время губительную реальность в более четком изображении. А зачем? Энни не знает. Мир давно стерся в мутную пелену событий, и как бы глаза не были чисты, девушка все равно видит его размытым, тусклым, лишившимся всех граней. Вытерев оставшиеся слезы, размазав их по бледным щекам, Энни бредет в ванную, боясь прихода Джоанны, которая ругается на Кресту, если та будит ее плачем по ночам. Оказывается, уже наступило утро. Солнце уже начало пробираться в комнату и украдкой пихало свет сквозь шторы, а за окном уже кричали голодные чайки. Джоанна, кажется, ушла за продуктами. Вообще, они с Энни не очень-то ладили. Мейсон вечно ворчала, иногда с некой жалостью смотрела на Кресту, но как только Энни встречала на себе этот взгляд, ей сразу же становилось не по себе. Лишь шестилетний сынишка смотрел на нее с воодушевлением, даже некоторым интересом, отчего внутри становилось тепло, будто бы сам мальчик своими маленькими мягкими ручками обхватывал ее сердце и грел. Тогда Энни улыбалась, в ответ согревая его заботой. Сейчас Оливер гуляет с ребятами, которые живут по соседству. Он частенько притаскивал домой какую-нибудь живность наподобие лягушек, таскаясь за ними к пруду, который располагался на окраине дистрикта, или же приносил с собой в сосуде медузу, которую нашел на берегу моря. Джоанна, конечно же, ругалась и требовала, чтобы Оливер отнес все обратно. Энни заходит в ванную, поворачивает кран, и, облокотившись на мраморную раковину, запускает тонкие пальцы в запутанные волосы. Нужно хотя бы немного прийти в себя. Внезапно она слышит стук в дверь. У Джоанны ключи от дома, а Оливер обычно входит без стука. Девушка отрывает руки от лица и вновь прислушивается. Снова стук. Выключив воду, Энни маленькими шажками, боязливо ступая по паркету, пробирается к двери. «Может, соседи» — проносится в голове, и напуганная Энни все-таки пересиливает свой страх и смотрит в глазок. В следующие секунды ее сердце перестает биться. Оно замирает, пропуская несколько ударов, девушка прижимается к двери все сильнее, чтобы убедиться, что это не видение. Энни встряхивает головой, чтобы выбить навязчивый образ. «Перестань.Это всего лишь воображение», — проговаривает Энни про себя и открывает дверь. На пороге оказывается Финник Одэйр. У Энни перехватывает дыхание. Она не может пошевелиться, эйфория смешивается с потрясением, и возникает чувство, словно внутри частицами счастья рассыпаются фейерверки. Раз. Золотые огни звездами проникают в каждую клеточку тела, принося с собой ощущение легкого отстранения от мира. — Здравствуй, Энни. Два — еще один фейерверк вспыхивает внутри, блаженство разливается теплым молоком по венам. Три. Белый сноп искр ослепляет. Кровь приливает к голове, сердце стучит где-то в горле. «Видения, тебе кажется, это галлюцинации, очнись! Очнись!» — кричит про себя Креста, и как только теплые руки до боли в ребрах сжимают ее в объятиях, она теряет сознание. Очнувшись в своей постели, Энни сразу же улавливает сладковатый запах какао. Черно-белой картинкой в голове пронеслись воспоминания о тех временах, когда Финник по утрам приносил чашку горячего напитка с тремя кубиками сахара на блюдце и лучезарно улыбался, появляясь в дверном проеме, тихо напевая: «Пока дома нет никого — давай затушим свечи и нальем какао вместо кофе*», а Энни звонко смеялась, садилась на кровать и двигалась, чтобы Финник тоже мог залезть под теплое одеяло. Тогда они вместе пили какао из одной кружки, а третий кубик сахара доставался тому, кто первый добежит до кухни. Внутри от этой мысли что-то болезненно скрипнуло. Дверь открывается. — Энни, все хорошо? — Финник входит в комнату, неся с собой поднос, на котором стоит кружка какао, а два сахарных кубика чуть скатываются к краю. Одэйр ставит его на тумбочку, а сам опускается на край кровати. Кажется, девушка вовсе не слышит его слова. Энни несколько секунд смотрит на него, словно на ангела, спустившегося на землю, а потом бросается навстречу. Дальше Энни ничего не помнит — полностью утопает в слезах счастья, колеблется, содрогается в потрясении. Энни кажется, что она сходит с ума, снова и снова, ее подбрасывает волной безумия, еще чуть-чуть и она взлетит до самого неба. Вжавшись в упругую мужскую грудь, носом уткнувшись в широкое плечо, девушка молча плачет, глотая пропитанный близостью и теплом воздух так жадно, будто бы через несколько мгновений она может задохнуться. На щеках Энни остаются частички соли, Финник аккуратно смахивает их легким движением кисти, и девушка касается мягкой, такой знакомой руки и крепко сплетает его пальцы со своими. Она отмечает про себя, что его ладонь стала немного меньше, пальцы стали чуть тоньше из-за увечий капитолийских переродков и голодовки в подземельях. Чуть пристальней вглядевшись в родное лицо, Энни замечает, что некоторые его черты переменились из-за пластических операций. Но Креста готова принять его любым. Изувеченным. Измученным. Полностью изменившим свой облик. Она любит его любого. Потому что он — Финник Одэйр. Он — ее жизнь. Он — ее память. Он — ее разум. Он — неотъемлемая часть ее самой. Финник рассказал ей, как он выбрался, как долго ему пришлось звать на помощь и жить без еды в городской канализации. Спустя несколько дней его нашли полумертвым и поместили в кому, где он пролежал около шести лет. Плутарх запретил что-либо говорить Энни, чтобы еще раз не давать ложных надежд. Тут в комнату влетает мальчишка с горстью разноцветных камней в руках и, заметив, что мама плачет, а рядом сидит какой-то мужчина, резко останавливается около двери. Оливер чуть сильнее сжимает ладони в кулаки — камешки острыми краями начинают больно колоть кожу. Он хмурит брови, отчего лицо приобретает серьезный, недовольный вид. Если мама плачет, значит ее кто-то обидел. Энни будто охватывает новый порыв восторга, она на словно на крыльях подлетает к сыну, ласково его обнимает, прижимается щекой к щеке и тихо шепчет: — Оливер, это… — она набирает в грудь больше воздуха, бьющееся внутри безумие настолько разбушевалось, что эмоции не дают словам сорваться с губ. — Это твой папа. Оливер отдает камушки маме, поднимает голову на Финника и смотрит на него блестящими глазами, словно завороженный. Хлопает длинными ресницами, больше похожими на лучики, а потом тянет к нему маленькую ладошку, словно желая убедиться, что он настоящий. Финник встает, подхватывает на руки сына и начинает кружить. Мальчик смеется, обвивает шею папы, щурится от яркого солнечного света. Растроганная Энни улыбается уголками губ, приглаживает торчащие во все стороны золотые кудряшки Оливера, приникая к плечу мужа. Впервые за всю жизнь Энни Креста чувствует себя настолько счастливой. Счастье слепит глаза, кружит голову, забирается в сердце ярким огоньком и теплом согревает искалеченную душу, исцеляя ее в несколько мгновений. Девушка стискивает широкую ладонь Финника, чтобы еще раз убедиться, что это не сон. Явь отвечает ей взаимностью, и Одэйр губами касается нежной кожи ее руки. *** Джоанна встречает Одэйра сарказмом: «Ты Феникс, что ли? Я думала, что это роль Эвердин, а тут… вторая Сойка-пересмешница, иди сюда». Энни знает, что она, на самом деле, тоже безумно рада, но Мейсон не тот человек, который будет бросаться на шею и вопить от восторга. Она по-дружески обнимает Финника, что-то шепча ему на ухо, наверное, очередную насмешку. Дни пролетают незаметно. Энни пребывает в состоянии нирваны, балансирует на грани забвения, вычеркивая все ненужное, наслаждаясь подарком, который получила. Неделя. Две. Девушкой правят лишь одни эмоции, она живет так, словно у нее есть крылья, она летает, кружится, поднимается все выше и выше, не падая, и даже не боясь упасть вниз. Чувства овладевают ею полностью, она не обращает внимания на мелкие неприятности, она не кричит по ночам, осознание приходит лишь ненадолго, чтобы убедить Энни: это не сон. «Это и есть та жизнь, которую мы заслужили, за которую мы боролись» — думает Креста. Но осознание действительности через некоторое время перевешивает чашу, отчего Энни понимает, что лучше бы слепое счастье. Девушка начинает замечать перемены, происходящие с Финником. Быть может, пребывание в коме и жизнь под Капитолием дала свой отпечаток на памяти, но у девушки никак не укладывается в голове то, что Одэйр не помнит слишком многого. Чуть позже она и вовсе замечает совершенно другие привычки, а когда речь заходит об их общих секретах, о кошмарах, Энни чувствует, что Финник будто бы вспоминает плохо заученный текст, отвечает на очевидные вопросы расплывчато, нечетко. Креста все чаще ловит его на плохо скрытой лжи, начинает замечать растерянность, когда она спрашивает о чем-то таком, что касалось только их двоих, и о том, что Энни вряд ли бы забыла, даже если бы ей промыли мозги охмором. Финник кладет два кубика сахара в чай. Он никогда не просыпается по ночам, шутки у него становятся неудачными. Одэйр не помнит ни сокровенных разговоров, ни бессонных ночей, ни секретов. Он трижды путается по дороге к их тайному месту на пляже, забывает, что у Энни аллергия на пыльцу, принося с собой целый букет полевых цветов. Однажды Финник и вовсе дарит Энни розу, после чего девушка начинает сильно сомневаться в том, Финник ли это. После очередной безумной ночи девушка отмечает, что у него совсем другой изгиб носа, а на правом запястье выступают фиолетовой нитью три вены, а у прошлого Финника выступало пять. Когда Энни спрашивает про его детские страхи, он уверенно отвечает, что он боялся темноты, но это неправда. Финник раньше рассказывал ей, что он боялся маяка, который светил ему в окно. Он страшился его и после Игр, но боялся уже не самого маяка, а того, что он сам станет им. Неподвижным. Одиноким. Тем, кто раздает свет, а его используют и покидают. Креста иногда все-таки видит в нем настоящего Финника. Он так же подмигивает, так же мило улыбается, пара привычек все-таки остается за ним, но все равно они кажутся какими-то неестественными. Она все чаще слышит их перешептывания с Джоанной, все пристальнее наблюдает за ним, проклиная себя за подозрения. Энни чувствует себя предательницей. Энни Креста слишком хорошо его знает. *** — Идите, погуляйте, — выпроваживает их Джоанна, а сама уходит на кухню. Дверь захлопывается, и Финник прыскает, хитро смотря на Энни. — Нас уже выпроваживают из собственного дома, до чего мы дожили! Финник вновь смеется, Энни чуть улыбается, а потом отвечает: — Так даже лучше, я давно хотела поговорить с тобой наедине. Голос грустный. Одэйр наконец-то с первого раза находит дорогу к пляжу. Они присаживаются на огромный валун, Энни подбирает под себя складки платья, Финник замечает, что ее пальцы дрожат. Он придвигается к ней ближе, но как только губы касаются лба, Энни отворачивается. — Энни, что случилось? — непонимающе спрашивает Финник. Девушка молча теребит кисточки платка, поджимает дрожащие губы, а потом поднимает на Одэйра блестящие от слез глаза. — Ты не Финник, — произносит она, — ты не Финник, — повторяет она снова больше для себя, чем для него. — Энни, я… — Ты. Не. Финник, — голос вибрирует, девушка вытирает рукавом выступившие слезы и снова обращает взгляд на него. Одэйр опускает голову, сцепляя руки в замок, упираясь в них лбом. Глубокий вдох. — Энни, я и правда не Финник. Я Джеймс Одэйр. Я его брат, — тихо произносит Одэйр, спустя несколько секунд продолжает. — Я правда не хотел, Энни, Джоанна уверила меня в том, что так будет лучше. Я долго не соглашался, но потом решил, что тебе действительно будет немного легче. Я ошибся. — Уходи, — цедит сквозь зубы Энни, — уходи! Уходи!!! — кричит девушка так громко, что чайки, мирно сидящие на скале, с криком разлетаются прочь. Гримаса боли появляется на лице Энни, она сгибается пополам, и с каждым движением девушка преображается, словно в замедленной съемке. Рука инстинктивно хватается за сердце, Энни чувствует, как оно грохочет, гниет, сжимается, а потом резко замирает. Оно не выдерживает. И останавливается. *** Энни открывает глаза. Взгляд ненадолго останавливается на белом потолке, девушка пытается отличить видение это или реальность. После того, как слышится звук шагов, она понимает, что жива. В палату с понурым взглядом входит Джоанна. Она топчется на пороге, потом тянется к тумбочке, аккуратно положив на нее плитку белого шоколада. А затем снова встает на место. — Как ты, подруга? — тихо спрашивает она, открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но холодный, презрительный взгляд Энни останавливает ее. Джоанна все-таки проходит к койке, немного поерзав на краю, усаживается и виновато смотрит на Кресту. — Прости, — произносит она, рисуя на простыни невидимые узоры. — Зачем? — девушка начинает тяжело дышать, внутри вновь рождается буря, вызывая за собой тупую боль где-то между легкими. Энни не понимает причины этой подлости. Не понимает, зачем Джоанна разыграла ее, ведь та заранее знала, чем все может закончиться. — Я хотела уехать во второй дистрикт. К Гейлу. И… не хотела оставлять тебя одну. Я верила, что… — Я доверяла тебе. Доверяла, Джоанна. Я говорила тебе такое сокровенное, личное, а ты просто… использовала это против меня, создав жалкую пародию. Наступает молчание. — Можешь уйти? Пожалуйста, — ледяным голосом отвечает Энни, сминая простынь в потных пальцах, — уходи. Хлопок двери. Губы Энни дрожат. Девушка до боли прикусывает щеки, чтобы не заплакать. Она чувствует себя ненужной вещью, от которой так хотят избавиться, лишь бы снять с себя ответственность. А кому нужна полоумная вдова с маленьким ребенком? Никому. У каждого своя жизнь, и Энни понимает, что нельзя таким образом отнимать ее у других, ведь это слишком эгоистично. Но она ведь не просила. Она не умоляла Джоанну остаться у нее в Четвертом, не просила у Плутарха охрану и новую больницу около своего дома. Энни просто пребывала где-то в своем мире, где был живой Финник, пусть она делала это и через боль, но справлялась сама. Когда появился Оливер, Энни взяла себя в руки, и все шло более-менее гладко, если не считать кошмаров и слез по ночам. Девушка научилась все держать в себе, старалась не разочаровывать сына, и сейчас ей кажется, что если бы Джоанна просто сказала, что уезжает, она бы не чувствовала себя настолько брошенной и использованной. Девушка не замечает, как рядом появился Джеймс. Наверное, у них с братом одна и та же способность — передвигаться бесшумно. Но Одэйр все-таки ударяется мизинцем о рядом стоящую тумбочку, и Энни вздрагивает от неожиданного звука. Креста переворачивается на другой бок, чтобы его не видеть, и сминает мокрую от слез простынь. «Уйди, уйди» — шепчет про себя Энни, но слово никак не может сорваться с губ. Комок встал поперек горла, и девушка старается сдержать истерику, которая хочет как можно быстрее вырваться наружу. — Энни, — раздается сзади голос, отчего она пытается сжаться в комок еще сильнее, — пожалуйста, выслушай. Энни не хочет. С нее хватит. Она и так наглоталась фальши и лжи, чтобы сейчас выслушивать еще одну сказку. — Энни, я знаю, что поступил ужасно. Не нужно было прикрываться наставлениями Джоанны и обманывать так долго. Я… прошу о прощении, Энни. Я вернулся в Четвертый, чтобы помочь тебе. После бомбежки Четвертого я на самом деле впал в кому. Меня не успели вытащить, потому что никто не знал, где я. Даже моя мать. Когда я присоединился к отряду повстанцев, на дом правосудия сбросили бомбу. Тогда революция была почти окончена, поэтому меня успели госпитализировать. Спустя несколько лет я очнулся, и мне сообщили, что Финник Одэйр мертв. А потом я узнал о тебе. И сразу направился в деревню победителей с целью помочь человеку, которому Финник был так же дорог, как и мне. Встретив на пути Джоанну Мейсон, я изменил план. И сожалею об этом. Энни притихла. После упоминания о Финнике она прячет лицо в ладонях и замирает. Лишь изредка можно было заметить, что ее лопатки трясутся от беззвучного плача. — За эти две недели я полюбил тебя. Не как девушку. А как сестру. Энни, ты удивительный человек. Я знаю, что в тебе увидел Финник, потому что встретить такую как ты — большая удача. Мы с братом оба жили в лести и лжи, отчаявшись раньше времени, потому что не видели искренних, добрых людей, даже не подозревали о том, что такие еще существуют, — чуть помолчав, он продолжает. — Я привязался к Оливеру, я действительно был счастлив рядом с ним. Он мне напоминает Финника в детстве. Такой же озорной, кудрявый и улыбчивый мальчишка. Я привык к тебе. К твоим странностям, к твоему присутствию рядом. Девушка чуть дергается, а потом поворачивается к Джеймсу, поднимая на него заплаканные глаза. — Позволишь? — Одэйр присаживается на край койки. Энни кротко кивает. — Джеймс я… Я не могу без него. Я не могу свыкнуться с тем, что он… Рыдания гулким эхом раздаются в палате. Одэйр укрывает Энни поверх простыни теплым пледом, обнимает ее за плечи, давая ей выплакаться. Он залетает ее волосы в косу, садится на пол перед постелью и тихо шепчет: — Мы справимся. *** Джеймс не оставляет Энни. Пока Креста находится под наблюдением врачей, Джеймс заботится об Оливере, приводит его к маме в больницу. По ночам читает ему сказки о рыцарях, а днем сын пересказывает их матери. Джеймс не требует ничего взамен, просто помогает тем, чем может. Гуляет с Оливером по утрам, учит его вязать узлы и играть в традиционные детские игры Четвертого дистрикта. Энни постепенно выздоравливает. Обида не так сильно скребет внутри, а каждодневная улыбка Оливера стирает острые углы горечи, лишь оставляя небольшое послевкусие. Энни возвращается домой. Джеймс с Оливером встречают ее у дверей, измазанные синей краской, держа плакат «Добро пожаловать домой» и торт со взбитыми сливками. Этот вечер они проводят втроем, играя в догонялки на берегу моря. Энни все чаще смеется, заново учится радоваться жизни. После того, как Оливера укладывают спать, Энни с Джеймсом остаются на кухне. — Останься. Пожалуйста, — робко просит Энни, с надеждой смотря на Одэйра. — Хорошо, — искренне улыбается он, протягивая широкую ладонь в честь перемирия. Энни по-дружески приобнимает его и шепчет: — Спасибо. — Энни, я тут подумал… Давай напишем Финнику письмо? — Давай, — соглашается она, — а что мы ему напишем? — Все, что захотим. Энни приносит чистый лист бумаги, немного стесняясь, признается, что пишет плохо. — Тогда продиктуешь, хорошо? Письмо получается огромным. В нем будто бы помещается вся жизнь. Девушка не стесняется Джеймса, говоря все то, что чувствует. Он добавляет половину от себя, и как только седьмой лист подходит к концу, Энни глубоко выдыхает. Кажется, она сказала все. Удивительно, но от этого стало легче. — Нужно его отправить в море. В три часа ночи. Сегодня. На часах без пяти минут три. Энни с Джеймсом мчатся к морю, суетясь, закупоривают бутылку и отправляют письмо. Одэйры молча наблюдают за тем, как оно исчезает за линией горизонта. — Знаешь, а я всегда мечтала о старшем брате, — после недолгого молчания произносит Энни. — Не поверишь, как я мечтал о сестре, знала бы ты, каким шумным по ночам был Финник. Он все время сбегал гулять со старшими парнями, наплевав на комендантский час. Мы с мамой бегали за этим чудом. А вот если бы была такая сестренка как ты, то я бы, наверное, знал, что такое сон. Энни смеется, пихая Джеймса в бок. Она рада тому, что с ним у них есть что-то общее. Воспоминания о Финнике. Когда он перестал притворяться, то девушка восприняла его как совсем другого человека. И сейчас Энни рада, что он рядом. Ее старший брат.