Ugly people in ugly world

***

Мерседес недовольно-с-отвращением морщится, когда обворожительный итальянец невзначай занимает её заслуженное место на дороге рядом с Лодовикой. Она видит, как шатен любвеобильно-страстно впивается губами в губы Комельо; как его похотливый язык проникает в её рот. Она явно замечает, как он жадно прижимает к себе каждую частичку этой хрупкой и разбивающейся осколками лунного света девушки; чувствует, как он с небывалым энтузиазмом вбирает в себя каждый её атом, как переполняется этим всепоглощающим желанием ни-с-кем-её-не-делить. Тогда Мерседес впервые посещает мысль, что у неё такого никогда не было. Были, конечно, парни, но ничего она к ним никогда не питала; а они лишь восхищались ей. И внутри кромсается какая-то особая болезнанная бесконечность, только ей в тот момент понятная. - Вы что же, так и собираетесь тискаться и обжиматься всю дорогу? - и это ранит её пронзительнее, чем изначально кажется. Она не выдерживает; она срывается. Ей отврателен их союз. И их крепко сплетённые воедино пальцы. И периодически мигающие на её затылке искорки его поцелуев. И фосфены звёздных вальсов, что выступают в её счастливых миндально-карих глазах при его виде. - А тебе что-то не нравится? - Паскарелли оглядывается и шутливо подмигивает, опуская руку вниз по прямой спине, удобно располагая её на ягодицах спутницы. Мерседес отворачивается, делая вид, что поправляет выбившуюся из пучка блондинистую прядь. Дотрагивается до щеки и, к собственному ужасу, осознаёт, что та, покрытая, очевидно, пунцом, пылает. - Вас не обойти, - холодно-деловито замечает она, предпринимая тщетную попытку "отогнать" Руджеро. - Лодовика! - Ламбре внезапно останавливается и громко вскрикивает. - Что за чертовщина?! Мне нужно поговорить с тобой! Без него, - она бросает ядовитый взгляд на усмехающегося парня и строго поджимает губы. Он большего не заслуживает. - Я очень устала, Мерседес, - даже не оборачиваясь жалобным голосом протягивает Лодо. - Мы можем поговорить за обедом в столовой. Или я могу набрать тебе вечером. - Ты не позвонишь, - стальным голосом отчеканивает Мечи. - Я знаю, что у вас свидание. - Неловко, - наиграно расстроенным тоном произносит Руджеро, - может, завтра вам удастся поболтать? Или, если ты хочешь, - он старается заглянуть в глаза Комельо, - я могу оставить вас ненадолго. Но Лодовика впивается ногтями в ускользающую руку шатена. Ей так боязно, что он вновь обретёт прежнюю эфемерность, что она готова рискнуть даже самой близкой подругой. Он ещё ближе. - Не надо, - наблюдая за этой картиной, Мерседес незаметно смахивает слёзы и резко разворачивается. - Я найду, с кем поговорить. Всегда находила. - Мерседес! - крик растерянной Лодовики практически оглушает, но девушка спешно двигается в противоположном от учебного заведения направлении. И в лицо бьёт моросящий дождь, смывая с неё маску порочности. А в сердце метёт метель, заметая прошлое.

***

- Давай сделаем по-другому, - внимательно наблюдая за бесцельно курящей неподалёку Мартиной, предлагает Ксабьяни. - Я буду спрашивать, а ты отвечать. - Правду? - Стоессель горько усмехается, одёргивая задравшуюся ткань чёрной юбки. - Ту, которая тебе ближе, - ведь правда у каждого своя. Итак, начнём. Как давно ты куришь? - Года два, возможно. Или полтора. Я никогда не задумывалась об этом, Ксабьяни, - ей нравится произносить его имя, - перебирать по буквам, слогам, оттенкам языка. Это словно встревает препятствием в её боли. Как будто это имя - её лекарство. - Расскажи о своей семье. - Мой отец оставил мать, когда мне было семь. Мать работает, ей не до меня. Кажется, у меня ещё есть брат, но я не имею представления, кто он и где. - Какую музыку ты любишь? - она говорит, боковым зрением ощущая, как он ни милисекундой не позволяет себе отвлечься от неё и её сухо-скупой истории. Истории, в которой всё правда. - Множество групп. Все и не перечислишь; к тому же, я постоянно пополняю коллекцию. - Ты дружила с кем-нибудь в школе? Мартине хохочется до поломанных рёбер и разорванных лёгких. - Никогда. Говоря откровенно, ты первый мой... - она медлит, искоса наблюдает за его реакцией, удовлетворённо улыбается уголками губ и наносит пока что несильный, однако слегка задевающий аорту, удар, - друг. - Ты любила когда-нибудь? У Мартины перекрывается поступление кислорода, а грудная клетка начинает предательски ныть и грозиться сию же минуту обратиться пеплом. В черепной коробке образуется свинцовая лава, нещадно бьющаяся о виски, и отдающая льдами Ада в темечке. Она не должна говорить этого никому; но ему так хочется всё-всё рассказать. Он рядом. Он понимает её. Он слышит сквозь её призму отдалённости. Он ломает её оборону. Он рядом. О н р я д о м. - Я испытывала чувство, что люди зачастую путают с любовью. Но это было давно. И я дала себе обещание никогда больше не любить. - Ты ведь его нарушишь, милая, - внутри что-то оттаивает, - любви не избежишь. - Я заморожу, омрачу и опорочу всякую любовь, Ксабьяни. Даже её волшебства не хватит, чтобы я смогла сделать счастливым кого-то. Даже на меня его не хватает. - Но магия не всегда нужна, Тини. Порой достаточно тепла и света, - и что-то может расцвести. Нечто прекрасное и удивительное. - Я не верю в сказки, - парирует она. - Тогда последний вопрос, мисс Стоессель. Что ты думаешь о Хорхе Бланко? Она изнутри полосует кожу внутренним лезвием своих демонов. Истошно вопит; едва не падает на ватных ногах. Колется иглами бесконечности и вновь тонет в омуте темноты и боли. - Я его не знаю, - с величайшей уверенностью в голосе откликается Стоессель. - Идём в школу, - она грубо затаптывает сигарету подошвой ботинка, - иначе опоздаем. Завывающий ветер хлещет Мартину по щекам.

А Мартина не умеет говорить правду.