Ugly people in ugly world

***

Его тело, и её тихие вздохи; удушающе-тяжёлая, пронизанная медово-перечным ароматом его духов "Dior", похоть, пробирающаяся глубоко им под кожу и въедающаяся в затуманенный разум. Мартина извивается, обхватывает тонкими бледными ногами бёдра Хорхе, вжимаясь в него; елозит на раковине и утопает в его призрачной эфемерности. Он, кажется, улыбается, - Дьявол. И вдруг она кричит. Не так, как обычно кричат от физической боли, а словно внутри что-то резко перевернулось и заплескалось свинцовой лавой. - Уродина! - мальчишки кружатся, скачут вокруг забившейся в угол Мартины, корча омерзительные рожи и отвратительно хохоча, - и в хохоте этом было столько ненависти, что Стоессель едва могла вдохнуть пропитанный ею воздух. - Тупица! - один ударяет её в бок носком ботинка, и она истошно-шумно, с присвистом остро-разящей безысходности и отчаяния, выдыхает, утирает рукавом горячие капающие слёзы Голова начинает тяжелеть, а гадкий смех отдаёт дурманом в висках, режет мозг. Ей хочется вопить, звать на помощь, но никто не слышит её. Никогда. Побои продолжаются, холод пробирает её насквозь, охватывает вены; ушибленные области уже заранее предвещают появления лилово-ноющих-в-течении-нескольких-недель синяков. И она прикрывает глаза, - словно смерть рядом. Как бы хотелось ей искренне в тот момент. Вдруг какой-то особенный удар, - с особенным парализующим гневом, с негодованием куда боле, чем все прошлые вместе взятые. И она чувствует, как пол тянет её вниз, как окружающее больше не имеет места в её существовании, как она п а д а е т. И голос - поразительно красивы, но настолько ледяной и бессмысленный, что любому бы стало не по себе - она и тогда уловила его и пронесла ужасное воспоминание сквозь все года: - Довольно с этой уродины, ребята. Она нас запомнит и так. - Уродины... - срывается блёкло-отрешённый хрип с её искусанных им губ. - Что? - Хорхе отрывается от её пунцовой мочки, начиная прокладывать дорожку из влажных поцелуев по женственной шее, пробираясь по изгибам и выпирающим косточкам к нагому плечу. - Ты... - Мартина едва в состоянии говорить. - Я, - и он впивается в её губы страстным поцелуем, когда дверь, издавая протяжный скрежет, распахивается, и она встречается бессмысленно-смятым взглядом с Ксабьяни, который с скунду примерносмотрит на неё с такой тоской и обидой, что она одномоментно отталкивает полуголого шатена, попутно набрасывая хлопковую кофту, дабы догнать его. - Стоессель! - и Бланко тут же получает глухую пощёчину. - Ты сказал, что я всегда буду помнить. И я всегда буду: сколько бы грёбанных лет не прошло, сколько бы чёртовых столетий не пробетело: я всегда. Буду. Помнить. Всегда. Я никогда не забуду, насколько сильно ты угнетал меня; уничтожал каждую частичку меня. Я навечно запомню, какую боль испытывала каждая клеточка меня от одного твоего присутствия. Но я больше не такая; я разучилась быть слабой. И ты не изменишь меня. Держись подальше. - Прощай, Стоессель. Только помимо этого не забывай, что совмещать в себе шлюху и "пай-девочку" весьма проблематично. Так что отнесись к этому философски: не буду тебя трахать я, будет кто-нибудь другой.

И он снова вызывает у неё остановку сердца и жизни.

Вспарывает в грудной клетке мешочек с антрацитовой пылью, окаймляет свет в её зрачках узором чёрной смоли, поселяет темноты и страх в её существе, припорашивает лёгкие пылью мрака, заставляя её Демонов плясать и витиевато вальсировать на горящих угольках прошлого. Ад в нём.

В ней.

***

- Ксабьяни! - Мартина облегчённо выдыхает, заприметив курящего на лавке мексиканца. - Ксабьяни, послушай... - Не хочу, - он дал себе обещание не-смотреть-на-неё. - Мартина, я слушал тебя, что бы ты не говорила. Какую бы ложную истину, по моему мнению, ты не глаголила. Порой я умолял тебя говорить, лишь бы слушать искристо-мягкие сплетения твоего чудесного голоса. Но это невозможно, понимаешь? Неужели ты не замечаешь, что я исптываю к тебе? - Я не хотела всё разрушить, правда, - она тает, потому что, кажется, наконец-то действительно не врёт. - Я просто... - Что, Мартина, что?! Ты просто сломала то, что я и та без особых успехов строил. Зачем? Я думал, ты испытывашь ко мне хотя бы какое-то уважение. Хоть что-то... - Ксабьяни, - её голос непривычно дрожит, а в глазах трескаются льдинки, - я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Я не хочу отпускать тебя. Ты мне нужен. Ты нужен мне. - Тогда почему он? - шатен спрыгивает со скамьи и в один шаг сокращает всякое между ними расстояние, - дышать становится невозможно. - Почему? Ты же сказала... - Я лгала. Всё этовремя. Я знаю его. Всю жизнь. Он причинил мне больше всех боли; он третировал меня всё моё детство. И я обещаю, что если сейчас ты дашь мне шанс, то я расскажу тебе всё - ты будешь знать обо всём, что со мной происходило; будешь знать о каждом моём шраме и о каждом синяке. Только останься сейчас со мной. Ты и впрямь дьявольски мне нужен. - Я люблю иебя, Мартина. Знаешь, мне хватило пары чёртовых недель, чтобы понять это. Я люблю тебя, и поэтому больше всего на свете я боюсь оставить тебя одну. И я не имею представления, любишь ли ты меня в ответ, но ради меня. Ради нас, насколько бы нереалистично-пафосно это не было. Клянись, что Хорхе Бланко - не твоя Вселенная. Прошу тебя. - Я клянусь. Хорхе Бланко - самый ужасный человек из всех, кого я встречала; он самый искусный манипулятор и самый умелый "убийца", - он запнулась и нервно сглотнула, - слёзы, - всего живого. И пока что есть лишь один человек, кто может сделать мне больнее. - И кто же? - Ксабьяни закусил губу.

- Ты.