Ugly people in ugly world

***

- Лодовика! - звонкий голос Ламбре сотрясает повисшую в полумрачной душной комнате идиллию Комельо и Паскарелли. Всё её тело поминутно насквозь пробивает наэлектризованно-угнетающим гневом, проникающим вглубь под бледную кожу и плотно основывающимся внутри леденящей волной негодования. - Она немного занята, - блондинка явно слышит, как шатен лишь секундой отрывается от губ подруги, жадно причмокивая и, кажется, она ответно похотливо облизывает уголки рта. - Мы наслаждаемся друг другом. - Меня не интересует, что за чертовщину вы тут устраиваете. Мне нужна Лодо; сию минуту, - с отвращением поглядывая в сторону сладкой парочки строго-сдержанно добавляет она. - Мерседес, что... Руджеро, подожди секунду, милый, - она мягко-неумело отстраняет вновь припадающего к женственным изгибам её шеи итальянца, расфокусированно-несобранно собирая волосы в свободный хвост и почёсывая затылок. - В чём дело? - Мы можем отойти? - Ламбре неоднозначно-смущённо кивает в сторону лестницы, ведущей на второй этаж особняка - к её спальне, иными словами. - Я бы с радостью, но... У меня нет секретов от Руджеро, Мечи. И если ты желаешь что-то мне сказать, то смело говори при нём. Боль медленно прокрадывается по кончикам смоляных ресниц Мерседес и внезапно мутной поволокой оседает на глазном яблоке; девушка чувствует, как ненависть остриём адских кинжалов пронзает всё её хрупкое тело. Ей хочется орать, топать нагами и задыхаться от обжигающих щёки слёз, но всё, что она действительно может - неподвижно наблюдать за ошалевшей от недо-любви подругой. Звонок в дверь вырывает её из сумрачного задумья, и она спешит ко входу. - Хорхе? - на сердце становится немножечко-легче от того, что это он. Всего лишь он. - Что ты хочешь? - Хотел вжать тебя в стену и рассказать о последних сплетнях звёздного мира, ma chérie. Но вижу, у тебя гости? - он бесцеремонно глядит в гостинную над её плечом, но, чудится ей, всё это лишь прикид: она настолько потускнела-и-испарилась от навалившихся в последнее время трудностей, что он без особых усилий мог бы рассмотреть сквозь неё. - Не обращай внимания. Это Лодовика со своим пахабным ухажёром, - она закатила глаза и шумно, с омерзительной тяжестью, кою показывать вовсе не хотелось, выдохнула. - Они чуть ли не брачные игры устроили на моём диване. - Смотрю, ты не мало огорчена и разочарована этим фактом, девочка? Хочешь, - он преступает порог и моновенно обхватывает руками её талию, - отомстим им? Спорю, les enfants даже не подозревают, что значит настоящая страсть. И он буквально сносит её с места, приковывая к себе всепоглощающим поцелуем и втягивая всю её в себя; она перестаёт, - как и каждый грёбанный раз, - чувствовать себя слабой с ним; на смену боли приходит только голод и жажда, охватывающие каждый сосуд и заполняющие каждую её клеточку. Бланко впечатывает девушку в стену, и в то время, как она, под одобрительно-завлечённым взглядом Руджеро и пусто-опечаленным взглядом Лодовики, закидывает ногу на его талию, выжигает на области её декольте лабиринт из влажных поцелуев.

Руджеро перестаёт дышать.

***

- Мне холодно, - Мартина улыбается, когда Ксабьяни снимает с себя куртку и накидывает ей на плечи. - Спасибо. - Тут очень красиво, - мексиканец восхищённо созерцает закатный небосклон. Багровое яблоко закатного солнца медленно опустилось за бугристую полосу розовеющих Крыш домов. В газированном воздухе бесцельно замерли сладостно-умиротворённые мелодии птиц. Медово-прокуренная дымка застыла над городом, обдавая погружающийся в сумерки город погранично-ночной прохладой. - Я знаю. Я проводила здесь всё свободное время, когда была младше. Знаешь, - она неуверенно покачивает головой и осторожно облокачивается на его плечо, - ты первый, кого я сюда привела. ты первый, кому я смогла довериться. - Мартина, я ведь ничего не знаю о тебе, - последние ало-грейпфрутовые лучи солнца облизывают её хрупкий стан, вкалывают в вены дозу ночной одержимости прошлым, и темнота гулким эхом прокатывается в её голове волной свинцовой безысходности, заостряясь где-то в районе висков и тошнотворно отдавая в горле. А его слова - змеи; и они витиевато переползают с выступающих из-под рубашки ключиц к осязаемо выпирающим рёбрам, пробивая шоком бугорок каждой косточки, вгоняя яд дурманяще-терпкого осознания его истинной далёкости-/близости/. - Ничего не нужно, - загадочно мурлычет она, прессуя внутри это бессмысленно-насущное желание рассказать-ему-всё. Не надо ему знать. - С появлением тебя всё изменилось. Старой меня больше нет; она утонула в изобилии коньяка и расщепилась в никотиновых облаках; скончалась от передоза. - Но я хочу знать свою девушку, - с придыханием возражает он. А она лишь ласково прижимается всем телом к нему, давая понять, что это и впрямь не имеет особого значения. - Расскажи мне хоть что-нибудь, милая. Расскажи, что изменилось со мной. - Всё изменилось; я изменилась. До тебя я разрывалась от чокнутой банши, сидящей в голове и без устали вопящей о моём ничтожном одиночестве. И я делала абсолютно всё, чтобы заставить её молчать; я искала близкого в каждом прохожем, но лишь пуще погрязла в этом болоте. А когда появился ты... Всё смолкло. Осталась только неопределённость - чёрт бы её побрал. Все мои лёгкие вымыла и отточила болезненность этой бесконечной пропасти между мной и тем, кто нужен мне. Со мной случалось такое всего единожды, - она до крови закусывает себе губу - от неумения держать язык за зубами, - но это было не так. И поэтому я напугана, Ксабьяни. Ты делаешь меня слабой; а я готова к этому. И единственное, чего я боюсь - что ты не захочешь видеть слабую меня рядом с собой. - Я хочу только тебя, - безропотно заявляет он. - Я всегда мечтал встретить такую девушку, как ты. Ты особенная. Ты искристая, Мартина Стоессель. Ты магическая. Ты диссснанс. Ты несоответствие. Ты моя; ничья больше.

Ты его, девочка?

***

Мерседес приглаживает локоны, а затем нарочито разбрасывает их по тонким плечам. Дверь скрипит, и в просторной комнате, озарённой лишь приглушённым светом торшера, оказывается Паскарелли. - Тебя не учили стучаться? - даже не смотря в его сторону холодно-въедливо замечает она. Её голос встревает у него где-то меж лопатками и секундой перехватывает дыхание; затем он ведёт себя по-обычному нахально. - Впрочем, не отвечай; чего ты хочешь? - Я хотел извиниться; серьёзно. Я знаю, что я вёл себя паршиво, когда ты хотела поговорить с Лодовикой, а я её не отпускал. Не сердись на неё; она не виновата. - Я и не брала в голову обижаться, - Мерседес опускает понуро-блёклые глаза, едва заметно опухшие после недавнего краткосрочного высплеска истерики, - знаешь только, в чём штука, милый? Ты не любишь Лодовику. Ты умело дурманишь её, а она, глупая, упоённая этим чувством, ведётся; но меня не одурачишь. Я знаю, как смотрят на любимых людей; и вижу, как смотришь на неё ты. Ты поиграешь с ней; и бросишь. И это единственная причина, по которой я ещё не свернула тебе шею, - я сделаю это, когда будет всем видимая причина. - Мерседес, я не такой уж плохой человек, - и он достаёт из кармана небольшую бутылку рома, - и если я не позволил Лодо выслушать тебя, то готов сам стать твоей подружкой на этот вечер. - Лучше ром, - невзрачно кивает на ёмкость Ламбре. - И чёрт с этими проблемами. - Я всё же думаю, тебе есть что мне рассказать.

Ну же, Мерседес, хочешь поплакаться приспешнику Дьявола?